Набег - Алексей Витаков

— Но неужели ничего нельзя было сделать?

— Можно. Нужно всего-то было отрубить мне руку по самое плечо, причем сделать это в течение первых пятнадцати минут после укуса. Потом бесполезно. Видишь, вот ее зубы. — Веян протянул руку, показывая следы от змеиных зубов на ребре ладони. — Но сделать такую операцию срочно никто бы не разрешил: нужно было сражаться. Вино отчасти задержало действие яда, но зато ноги свои я не узнавал, да и вообще плохо начал понимать, что происходит. Меня болтало из стороны в сторону; мозг отказывался соображать; тело жило своей жизнью — разум своей.

— Но первые полторы-две минуты арбелас Веян был неотразим, во всяком случае, именно так выглядело из зрительного зала. Вот почему Голубь не боялся рисковать!

— Он, как ты мог заметить, даже не воспользовался шлемом.

— А я… я хотел тебе сказать, что сегодня убил Фаустину. И сделал так, точнее, само так вышло, что подозрения падут на Филиппа Араба. Да, суть не в этом. Я пришел попрощаться, потому что оставаться вообще где-либо на территории Римской империи мне теперь нельзя.

— Ты пришел сказать, малыш, что мне нечего бояться. Но вот видишь, как порою жизнь поворачивает.

— Это была тщательно спланированная операция по убийству эдила Авла Магерия.

— А из тебя сделали острие иглы?

— Да. Я убил его. Убить должны и меня, но я сбежал, чудом спасся. Помнишь ветерана-ауктората Целлия?

— Конечно.

— Это он помог. Ценой собственной жизни.

— Слишком много таинственного за столь короткий отрезок времени.

— Убийство Магерия было задумано императором и Фаустиной. Я слышал их разговор собственными ушами. Для этой цели они привлекли ростовщика Иегудиила, который, кстати, мастерски владеет пращой. Он-то и поразил Голубя. Потрясенный Араб бросается к своему любимцу, за ним вся толпа гостей. В этот момент появляюсь я и насаживаю голову эдила на майнц лучшего из лучших. Личная охрана цезаря поделать ничего не может: не стрелять же по толпе! Да к тому же еще рушится тент. Словом, я удираю. А Целлий заслоняет меня.

— У тебя, малыш, слабая шея. — Веян чуть заметно улыбнулся, явно что-то вспомнив. Его узкое, невероятно осунувшееся лицо в неверном свете африканских звезд напоминало полоску молодого месяца.

— Да, слабая. Сколько еще об этом можно говорить? Накачаю в свободное время. Он гребанул меня пятерней за шею, и я отлетел в сторону.

— Но ведь как-то он узнал об этом?

— Да, в термах. Мы с ним вначале в палестре разминались, потом он предложил сделать массаж. Я ведь никогда ничего не боялся показать, потому что серьезных увечий не получал, а шея, думал, всегда под шлемом. Хотя мне рассказывали, как ломают гладиаторы то, на чем держится голова, особенно в момент падения.

— Вот видишь: ты и сам знаешь все. Жизнь еще не кончилась, малыш, поэтому нужно устранять недостатки.

— Я не могу больше драться на арене, Веян.

— А вне ее? Мы не знаем, что с нами произойдет в следующую минуту. Отец говорил мне: мужчина может сойтись лицом к лицу со смертью всего только один раз в жизни, но этой единственной встрече нужно посвятить всего себя — от этого может зависеть не только продолжение рода, но и существование души после тела. Что же произошло дальше?

— Дальше я оказался в каких-то трущобах. Именно вид этих трущоб и натолкнул меня на мысль, что ростовщик хочет заполучить мои деньги — ну те, которыми меня наградил Магерий после победы над гопломахами. Для этого нужно было, чтобы я подписал бумаги, с которыми он потом пойдёт к Цетегу: второй экземпляр договора я оставил у него на хранение. Смотри, мол, уважаемый ланиста, твой гладиатор перед тем, как совершить преступление, все переоформил на своего друга Целлия. Выглядит ведь очень убедительно: Целлий — бывший гладиатор, имеет малолетнюю дочь; многие накануне видели нас в термах. Но Иегудиил одного на просчитал: смерть любит выбирать сама.

— Да, это точно. Мы ведь, по большому счету, никому не доверяем, кроме тех, с кем выходим и произносим: «Аве, император! Идущие на смерть приветствуют тебя!»

— И все. Я убежал. Ноги сами привели меня к дому Магерия и Фаустины. Проник за забор и стал свидетелем ночного свидания императора с безутешной вдовой эдила города Гадрумета. О, сколько всего мне открылось, дорогой Веян! Из их разговора я узнал, что звездочет уже болтается со свинцовым шариком во рту в храмовом бассейне. Мое воображение именно эту картину мне нарисовало часом раньше, когда я несся по улицам Гадрумета, как угорелый. Откуда это у меня? Фаустина на прощание пообещала Арабу, что избавится от тебя и Алорк. И тогда я принял решение.

— Спасибо, друг. Жаль, что мне смерть этой ведьмы не пойдет уже на пользу. Что еще рисует тебе твоё воображение? Ладно, позволь мне остаться одному. Еще есть несколько минут, чтобы попрощаться с этим миром и просто подумать. Знаешь, малыш, вот что я скажу тебе напоследок: каждый имеет право на ненависть, но ненавидеть нужно не человека, а то зло, которое сидит в нем. А теперь уходи. Уходи и не оборачивайся. Жаль, что не получилось напоследок хорошей шутки.

Выходя из казармы (фавн дернул меня!), подбросил золотой высоко, да так, чтобы он упал в нескольких метрах от меня. Лукиан и Септимий бросились, как ошпаренные, наперегонки. Лукиан оказался первым, он упал и закрыл своим телом драгоценный металл.

— Ты, сын шлюхи, тебе и так достается больше, чем мне. Отдай, говорю, а не то я перегрызу тебе горло и вставлю в дырку золото — пусть сияет на радость прохожим, — рычал Септимий, тузя по бокам Лукиана увесистыми кулачищами.

Несколько секунд я наблюдал за ними, потом достал еще монету и запустил в стену. Камень и металл сошлись — легкий, веселый звон. Септимий поднял голову и, увидев тускло горящий кругляшок, выдохнул:

— О, боги, это же золотой дождь!

На шум стали собираться гитоны, проститутки, бодрствующие гладиаторы и прочая шваль жестокого и блистательного Рима. Я запустил по стене еще несколько монет. Завязалась самая настоящая потасовка без правил и сторон; каждый сам за себя: люди били друг друга чем попало и куда попало, рвали друг на друге одежду, кусались, царапались, хрипели, стонали, плакали. А я бросал и бросал круглое золото до тех пор, пока дерущихся не накрыло плотное облако вонючей, рыжей пыли. И вот уже охрана гладиатория, поднятая по тревоге, бежит с розгами, чтобы навести порядок. Но кто-то кричит: «Золото!», и призванные следить за порядком вокруг школы отбрасывают орудия труда и начинают наравне со всеми ползать в пыли, колотить ближнего, дико сквернословить, плакать от боли и радости. Я не хочу останавливать золотой дождь и не хочу растратить все, поэтому бросаю с продолжительными паузами, встав в тень большого дерева, чтобы укрыть себя от разбушевавшейся толпы.

В домах загораются лампы; люди, поняв, что происходит, бросаются ловить удачу, пихаясь локтями в узких подъездах многоэтажных домов, выскакивают с факелами из лачуг и хижин, прыгают прямо из окон, невзирая на высоту и опасную поверхность земли.