Люди Солнца - Том Шервуд

Она наклонилась, взяла девочку на руки. Одну ручонку Ксанфия прижимала к животу, и над этой ручонкой под тканью ночной рубашки пошевелился и снова замер птенец.

– Ты и спишь с ним? – мягко спросила Кристина.

– Он хороший, – уверила её Ксанфия. – Очень хлебные крошечки любит!

Мы вошли в наш с Эвелин апартамент, дошли до кабинета. Эвелин заняла кресло, а Кристина и Ксанфия заняли низкий мягкий диван. Я прошёл к ящикам, откинул крышку верхнего. И, вынимая одно за другим золотые изделия, стал показывать их издалека гостье.

– Какая красота! – восхищённо сказала она. – А поближе рассмотреть можно?

Я отрицательно качнул головой.

– Женским рукам к этому лучше не прикасаться. Это искалеченная красота. Грабительская добыча. На каждом изделии лежат следы смерти и крови. Мы решили увезти это золото из Англии, открыть ювелирные лавки и распродать и вернуть его в мир людей таким образом обновлённым. Полученные в результате этого деньги использовать на противостояние тем, кто заказывает и осуществляет грабежи и убийства.

Взгляд Кристины, сделавшись испуганно-острым, устремился к ящикам. Она тревожно спросила:

– И вот это всё… Заполнено – таким?

– Да, да. Но дело ещё вот в чём, Кристина. Очень жаль безвозвратно увозить из Англии сотворённую честными мастерами необыкновенную красоту. И появилась мысль: убедить вашего гранильщика алмазов переехать в «Шервуд» и с наивозможным старанием обустроить ему здесь ювелирную мастерскую. Во-первых, он успеет скопировать самые удачно-красивые из изделий. Во-вторых, кто-то из наших детишек обязательно увлечётся и переймёт у него это редкостное ремесло. Тогда ещё одна детская судьба будет спасена.

– Это обязательно нужно сделать! – порывисто воскликнула наша гостья. – И, хотя наш гранильщик стал совершенным отшельником, я постараюсь убедить его переехать. И тех гонцов, которые из Африки привозят необработанные алмазы, я перенаправлю сюда же. И буду рада, если моё маленькое усилие вольётся в это необыкновенное дело.

Здесь она покраснела, смутилась и, пряча взгляд, наклонилась и поцеловала головёнку уснувшей на её руках Ксанфии.

Назавтра, утром, я совсем не удивился, когда Кристина и Ксанфия сказали мне, что хотят ехать вместе.

И опять – о, воистину – год на колёсах! – вереница экипажей потянулась из «Шервуда». Поручив Иннокентию не только конюшни, но и отопительные печи, я взял Робертсона, и он правил передней каретой. Я сидел рядом с Симеоном. Он цепко держал в руках подарок: маленький морской сундучок, в котором из лоскутков и цветного картона был устроен домик для «его высочества глиняного принца Симеона». Кристина и Ксанфия устроились напротив, и нас всю дорогу смешил цыплёнок, ловко прыгающий с колен на колени.

Когда въехали в имение, я открыл окно и с непреодолимым любопытством стал рассматривать имение бывшего смертельного врага. Увидел светлеющий вдали замок, обширные покосные луга. В одном углу поля медленно брели и мирно щипали траву стреноженные лошади. За ними, как привязанные, вышагивали тонконогие жеребята.

– Человек, за которого просил мастер Альба, – пояснила мне Кристина, – пасёт в моём имении лошадей. Прекрасные жеребята у них. В Плимуте – самые дорогие.

Мы въехали в просторный двор. Сразу несколько слуг бросились выпрягать лошадей.

Мы выбрались из кареты. Минуя гостиную, прошли в столовую-кухню. И здесь, сделав полной грудью вдох облегчения от наставшей, такой долгожданной минуты отдыха, я вздрогнул. Со стены на меня смотрел поясной портрет того, кто бесконечно долгие четыре минуты со скрежетом бросал в меня отточенное железо. Симеон с грохотом водрузил на широкую скамью свой сундучок. Припрыгала на костыльке Ксанфия. Кристина, увидев мой взгляд, с чувством сказала:

– Этот портрет…

Но она не успела закончить. Мы все вздрогнули от пронзительного, отчаянного, почти звериного визга Ксанфии.

Вздрогнули, обернулись. Она, как и мы, глядела в портрет и исходила животным визгом, и личико её было белым. Испуганно спрыгнул с её рук и убежал под лавку цыплёнок.

Кристина торопливо шагнула к ней, и она, как будто вспугнутая этим шагом, оборвала крик, дёрнулась и стремительно, падая через попавший под ногу костылёк, бросилась прятаться под ту же лавку. Там она забилась в угол, и глазами смертельно раненного котёнка глядела на нас и часто-часто дышала.

– Что?! – крикнул я, падая на колени у лавки и вонзаясь взглядом в эти глаза. – Что?! Говори скорей, что?!

– Скажи, миленькая! – с отчаянной тревогой в голосе просила и почти пролезшая под широкую лавку Кристина.

– Пусть он не придёт!! – провизжала Ксанфия, умоляюще выставляя перед собой ладошки. – Пусть он не придёт!!

– Кто же, кто? – быстро спрашивала Кристина.

– Чей портрет, – дыша, как в лихорадке, сказала ей Ксанфия. – Чей портрет!

И я молчал, окатываясь ледяным ознобом от понимания. А Кристина не понимала. И спрашивала:

– Да почему? Да ты что?

– Он мне ножку отрезал!!

Кристина, выпрямившись, в предельном изумлении посмотрела на меня. Сказала:

– Он на кого-то похож, да? Она перепутала?

– Сядь, Кристина, – почти приказал я ей и подвинул стул. – Она не перепутала.

– Что… вы… говорите!…

– Если бы она приняла его за другого, её голос передал бы нам какую-то каплю сомнения. А в её голосе – ты слышала? – отчётливая нотка точного узнавания.

Снова наклонившись под скамью, я проговорил:

– Где я – там самое безопасное место. Ползи сюда, быстро!

И протянул к ней руки.

Секунду помедлив, малышка встала на четвереньки и стремительно проковыляла под лавкой ко мне. Я крепко прижал её, выпрямился. Подошёл к столу, сел на второй стул. Как можно спокойнее произнёс:

– Он никогда, никогда больше не придёт. Сказать, почему? Я скажу. Потому что он умер.

– Умер?

– Да. Его больше нет.

– И не придёт?

– Не придёт. Никогда. Никогда! Верь мне.

– Мистер Том… – дрожащим голосом произнесла Кристина. – Что это такое вы говорите?

– Ты ведь верующая, Кристина?

– О да…

– Помнишь, в Библии сказано: «Нет ничего тайного, что однажды не стало бы явным»!

– Но как… Это связано с…

Вместо ответа я наклонился к Ксанфии и спросил:

– Когда дядя Бэнсон привёз вас в кузню, где мы познакомились. Ты помнишь, что мне рассказала?

Она судорожно кивнула.

– Что тебе ножку отпилили? Значит, он был не один?

– Трое, – прошептала малышка.

– Ты можешь вспомнить, как остальные вот его называли?