Ворон. Волки Одина - Джайлс Кристиан

За мной приковылял на деревянной ноге Бьярни с лицом напряженным, как парус на ветру.

– Сигурд созывает тинг, – объявил он, неловко почесывая бороду.

– Когда? – спросил я.

Во рту резко пересохло, и я потянулся к столу за вином, чувствуя, как в душе поднимается ужас, и надеясь, что Бьярни этого не заметит.

– Вечером, – сказал он и пожал плечами. – Недовольства много.

– Недовольства чем? – спросил я, отлично зная ответ.

Бьярни поднял брови, будто удивляясь, что я еще спрашиваю.

– Асгот жил уже тогда, когда на древо Иггдрасиль еще можно было помочиться, – сказал он. – Старый козлиный хрен бороду заплетал, когда Тора еще пороли, чтоб девок не обижал. – Бьярни покачал головой. – Он был нашим годи, Ворон.

– Старым куском дерьма он был, – сказал я, глядя на кишащий кораблями порт за окном. Между нами стеной встало молчание.

– Как? – спросил наконец Бьярни, кивая на мою правую руку в перевязи.

– Кость перебита, – ответил я, качнув плечом – ниже рука совсем не шевелилась. – Греки говорят, срастется. – Я слабо улыбнулся. – Аппетит у того волка был, что у Свейна.

Не стоило так говорить после стольких смертей, к которой теперь прибавилась еще и Асготова. Бьярни лишь горько усмехнулся. Нынешнее братство по сравнению с прежним было что жидкая похлебка по сравнению с густой кашей.

Дверь скрипнула, и вошел старый грек, которого приставили ходить за мной. При виде Бьярни лицо его недовольно сморщилось и стало похоже на кусок древней кожи. У него была длинная седая борода, из которой не выбилось ни волоска, когда он, не обращая внимания на Бьярни, подошел проверить перевязь на моем плече.

– Вечером, – сказал скандинав. – У кораблей.

Я кивнул, а Бьярни повернулся к двери, переставив деревянную ногу руками – еще не привык управляться с обрубком.

– Ты не сможешь прятаться здесь вечно, – сказал он, оглядев комнатушку.

Он был прав, но я подождал, пока он дойдет до двери, и только тогда окликнул его по имени.

Бьярни остановился, не обернувшись.

– Твое-то плечо как? – спросил я.

Когда-то давным-давно я всадил ему в плечо стрелу из охотничьего лука. Я жил тогда в Эбботсенде, а он был моим врагом. Потом стал другом, а кто он мне теперь, я не знал.

– Ноет в сырость, – ответил Бьярни. – Раны напоминают морскому разбойнику о местах, в которых он побывал, а еще они – перчинка саги.

Лица его я не видел, но знал, что он улыбается.

– Когда-нибудь и ты будешь рассказывать старикам и юнцам о том, как тебя проглотил и выплюнул волк-великан.

С этими словами Бьярни вышел за дверь, а я остался со старым греком, который досадливо поцокал языком, увидев, что я не съел ни одного из кислющих плодов в вазе у постели.

Одним камнем на душе стало легче – Бьярни остался моим другом.

* * *

Отрадно было снова ощущать запах «Змея», запах выдержанного дерева, смолы, каменного балласта в трюме и резкий дух огромного паруса из шерстяной ткани, сложенного на палубе в ожидании будущих странствий. Эти запахи успокаивали, но не радовали – ведь я пришел сюда, чтобы узнать свою судьбу. Казалось, у кораблей собралось все братство, только Кинетрит не было. Пришли все, кто проводил дни в Миклагарде, словно пчелы на огромном медоносном лугу. Они стояли и ждали, глядя кто на порт, кто на солнце, скрывающееся за куполами и белокаменными домами на холмах. До боли стиснув зубы, я вошел в толпу, и тут же все взгляды обратились ко мне, а журчащий ручеек разговора стал полноводной рекой.

Передо мной будто бы встала стена из щитов, скъялдборг, частью которого я и сам недавно был: суровые, словно высеченные из камня, лица, сжатые до белых костяшек кулаки. «Ничего хорошего это не предвещает», – подумал я, оглядываясь на Эгфрита. Монах кивнул в знак поддержки. «Вот уж дожил, – была следующая моя мысль, – радуюсь тому, что на моей стороне монах-проныра, который служит Белому Христу».

– Я созвал вас, потому что вы имеете право сами судить, что к чему, – объявил Сигурд.

Хотя бы все взгляды теперь обратились к нему.

– Ворон нарушил клятву.

Эти слова обрушились на меня такой тяжестью, что я едва мог дышать, однако голову не опустил, а обвел всех взглядом, будто спрашивая, кто осмелится меня осуждать.

– Он убил нашего побратима, – сказал Сигурд и подождал, пока слова эти впитаются в умы, как пролитая кровь – в землю.

В голове у меня крутились слова клятвы, принесенной нами во Франкии.

И коли нарушу я эту клятву, то предам ярла и братьев и стану гноеточивым ничтожеством, и пусть по велению Всеотца глаза мои заживо выедают черви.

– Клятвопреступник, – прорычал кто-то.

– Да парень совсем спятил. Самого годи убить! – возмутился датчанин по имени Скап.

Слова так и рвались из меня, но я сдержал их, крепко сжав зубы. Что такого я мог сказать, от чего всем стало бы легче? Что ж мне теперь – умолять, чтобы поняли, почему я убил Асгота? Да если б мне представился выбор, я бы снова сделал то же самое.

– Асгот еще при отце моем был, когда тот острова Зеландию и Лолланн грабил, и до этого, когда жег бражные залы в Борре близ Осеберга[52]и сражался за короля Хьерлейва Хьорссона.