Попович - Сергей Александрович Шаргунов

– Просто это память. Он всегда со мной, – объяснил Лука доверительно и решил её поддержать. – Конечно, поверить трудно. Особенно если… Понятно, почему ты не веришь.

– Кто? – оскорбилась Галя. – Чё я-то? Нехристь, что ли? Меня с детства приобщали. Я ж казачка, казаки всегда за Бога. Бабушка говорила: «Бог любит Троицу, а Троица Богородицу», – и рассмеялась, довольная.

– Так отдай тогда.

Она спрыгнула на пол, влезла в майку и, запалив новую сигарету, медленно прошла на кухню, покачивая задом, и Лука с печалью отметил, какой он у неё отвисший. «Моя первая…»

Услышал, как она идёт из кухни в тамбур и там скрипит следующей дверью. Неужели оставила среди бутылок?

Лука дорожил крестом.

Сколько лет подряд, вечерами, шепча: «Да воскреснет Бог», главную молитву против нечистой силы, он непрестанно натягивал цепочку, осеняя нежно звякающим символом казни себя и всё кругом.

Лука опекал его, крестильный, с годами темневший, следил, чтобы цепочка не спутывалась и он висел распятым вперёд, старался не трогать немытыми руками, снимал редко, например во время отжиманий на физкультуре, и то потому, что тот, выскользнув из-под футболки, ударялся о пол.

Лука отодвигал маленького Тимошу, когда он, пробежав к нему на четвереньках, как крабик, тянул за цепочку и пытался поточить о крестик два нижних, недавно вылезших зубика и даже всунуть крестик Луке в рот – покормить. Было жаль братика, начинавшего недоумённо хныкать, но Господь дороже.

На даче у кухонного стола среди портретов мертвецов стояла фотография мученика Евгения, солдата, которому в Чечне отрезали голову за то, что отказался снять крест. Лука часто спрашивал себя: «А я мог бы так? Мигом сорвал бы дрожащими руками, ясно… Или?..»

Сегодня ночью он получил ответ на свой вопрос.

И всё-таки он понимал: без креста уходить нельзя.

Он вылез из кровати и стал поспешно одеваться. Заскрипели двери, хозяйка вошла в комнату, запыхавшаяся, и посмотрела на него пасмурно. Крестик мелькал перед её лицом – самолётик, попавший в болтанку. Узкое колечко задевало цепочку, извлекая тончайший звон.

Спустя недолгое время стояли в палисаднике среди неряшливых зарослей.

За забором напротив белая коза с треском перекусывала стебли.

Поодаль неслась перекличка петухов, папа всегда шутил: они соревнуются, как священники, кричащие с амвона: «Христос воскресе!»

Лука чувствовал себя неважно и вдыхал целительную прохладную свежесть, подставлялся солнцу, которое пригревало через облачка.

– Ну заходи, если чё.

– Окей, – он старался на неё не смотреть, чтоб не расстраиваться.

При утреннем свете Галя сделалась хуже, со смазавшейся тушью, венозными опухшими щеками. И глаза её совсем сузились до розоватых щёлок. Господи, сколько ей лет? Зато её губы… Они не менялись с вечера, яркие, спелые, малиновые.

– Почему у тебя такие губы? – спросил он, точно в сказке.

– Обколоты, – ответила она дежурно.

– Это не помада?

– Не смывается, – Галя ухмыльнулась, – В Чите делали. Сказали типа модно. А переделывать дорого и больно. Ой, – она обрадовалась, что-то вспомнив, и спросила с надеждой: – Поправиться не хочешь? – и умело изобразила в воздухе, как из бутылки наливает в стакан. – А я уже… Ладно, топай. Мне ещё ребёнка в школу собирать.

– Какого ребёнка?

– Дочку.

– Где она? – он обернулся на окна с зелёными наличниками.

– Спит.

И вся деревня пока спала, на улице было пусто. Только когда пошёл, он понял, как устал. Он горбился и пришаркивал, будто стал не мужчиной, а стариком.

По мере отдаления от этого дома он со всё большим трепетом думал про Христину и отца Демьяна, про украденный дневник и свою затерянность в загадочном Забайкалье, и всё то, что случилось с ним час назад. Не так он это себе представлял… Он вспомнил самогонщицу, влажное большое тело, запах её прокуренных волос и поганый вкус её напитка, и, продолжая плестись, стал поплёвывать в сторону заборов кислой слюной. Внутри кеда кололся камешек, но выбросить его не хватало воли.

Лука переходил поле, там и тут паслись кони, здесь же стоял знакомый осёл, который, повернув голову, смотрел на него осуждающе.

11

На подворье начинали работать засветло.

Вот и сейчас дребезжала дрель и стучали молотки – продолжалось возведение крыши над срубом, прерванное праздничным отдыхом.

Лука отодвинул железные ворота, надеясь быть незамеченным. Овчарка бросилась к нему, лая, и заставила остановиться.

Замолчала дрель, свыше раздался приветливый голос Саши:

– О, таскун явился!

В одном этом обращении было столько победного торжества…

Овчарка ворчала с беспокойным сомнением, обнюхивая джинсы, но всё-таки ни на что не решалась. Лука заметил среди машин грязную «газель» отца Демьяна: значит, он уже вернулся. Захотелось поскорее прошмыгнуть к себе, чтобы с ним не сталкиваться. Лука взошёл по ступенькам.

– С вещами на выход! – схохмил Саша.

– Что? – Лука оскорблённо поднял голову, прикрывшись ладонью от солнца.

– Ты ведь у Галки теперь живёшь… – протянул парень беспечным тоном, и его товарищи заржали разом.

Надо было что-то ответить, крикнуть снизу вверх, но Лука не был готов на новые унижения.

«Значит, знают, – размышлял он, входя. – Откуда? Ничего удивительного, здесь все всех знают».

Теперь отец Демьян его точно прогонит, а Христина ещё больше возненавидит, то-то Сашка так радуется.

Первым делом он выпил воды из бутылки, долгими сумасшедшими глотками. Сунул руку за кровать – а вдруг? – но там было по-прежнему пусто. Он чувствовал измождение бессонницей и вместе с тем понимал, что не уснёт.

Он беспомощно оглядел свою душную комнату в поисках хотя бы какой-то поддержки. Взгляд упал на свитер. Папин свитер висел на стуле, старый, дырявый, с выползшими шерстяными червяками, вдобавок ещё и запылившийся. Лука подошёл и коснулся его бережно, как бы опасаясь разряда тока.

Он трогал эту нужную ему сейчас вещь, перебирая выпуклые волокна, нащупывая и отщипывая многочисленные катышки – сколь ни отщипывай, все не уберёшь. Вслепую запустил пальцы в знакомые дыры.

Когда-то этот свитер казался волшебным. Лука, напялив на себя, крутился в нём, свисавшем до коленок, возле зеркала. Но только тайком: родители не подпускали к зеркалам, говорили, нельзя смотреться подолгу, а тем более кривляться, зеркала как-то связаны с нечистой силой.

Лука быстро и привычно опустился на колени и ткнулся в свитер носом. Он помнил запах отца: приятный, пряный, иногда напоминавший приправу карри, которую мама добавляла в курицу и даже в домашний хлеб.

Ему почудилось, что этот дух вновь окутывает его, и представился глухой наставительный голос.

И всё же у свитера был один главный неотменяемый запах: от шерсти тонко, но едко тянуло пожаром.

Запах, который вёл его куда-то далеко, мимо сгоревшего дома, в самое детство…

Лука прилёг, отвернулся к стене