Королева викингов - Пол Андерсон

Рагнхильд выпрямилась и с негодованием посмотрела на мать.

— Я сказала ей, что она неряха, и дала ей пощечину, — сквозь зубы объяснила она. — И за дело.

— А что она сделала?

— Она наматывала челнок и упустила клубок пряжи. — Рагнхильд ткнула пальцем вниз. — Вот, смотри, он размотался и испачкался.

— Это вовсе не основание для того, чтобы бить ее. К тому же ты ударила ее не рукой, а рукоятью меча, я угадала?

— Я была зла. Сегодня такой противный день. Все шло не так, как надо.

— Выйди, — негромко сказала Гуннхильд служанке. Та поспешила выскочить, а Гуннхильд собственноручно закрыла за ней дверь.

За окном, не закрытым ставнями, на мгновение посветлело, а затем ослепительно вспыхнуло; свист ветра перекрыли раскаты грома, вслед за которыми послышался шелест приближавшегося дождя. Гуннхильд вновь повернулась к дочери.

— Только дураки позволяют себе гневаться по таким никчемным поводам. — И редко живут подолгу, добавила она про себя. — Никогда не причиняй никому боль, если это бесполезно для тебя. Это явная расточительность. Давай сделаем так, чтобы я никогда больше не слышала ни о чем подобном.

— Да. Я уйду. — Рагнхильд шагнула к двери.

— Стой! — чуть повысила голос Гуннхильд. Девушка резко замерла. — Ты не будешь сидеть, пережевывать свое дурное настроение и наполняться жалостью к себе. Ты будешь учиться на том, что случилось. Я дам тебе другую работу. В доме.

— О! — Рагнхильд от гнева утратила дар речи.

Несколько мгновений она стояла, прижав к бокам сжатые кулаки и сверкая глазами, в которых отражались вспыхивавшие на улице молнии. Насколько же она еще молода, думала Гуннхильд. Но растет, похоже, с каждым днем, тонкая, как тростинка, но бедра и груди уже заметно налились под платьем, которое было, возможно, немного теснее, чем позволяли приличия — ей нравилось показывать себя, она любила шутить и смеяться с молодыми дружинниками, — а каштановые волосы обрамляли лицо, до жути похожее на лицо Гуннхильд.

Наконец к девушке вернулось дыхание.

— О, когда я буду свободна, я… я… — Она вновь умолкла, не находя слов.

— Никто и никогда не бывает свободен, — ответила Гуннхильд. — Ни один мужчина не избегнет своей участи. И ни одна женщина. Нас будут помнить по тому, как мы встретим судьбу. Не позорь ту кровь, которая течет в тебе.

Из глаз девушки ручьем хлынули слезы. Гуннхильд скрестила руки на груди — о, как же ей хотелось сейчас обнять дочь — и смотрела на нее.

Рагнхильд справилась с рыданиями, вытерла глаза и остановилась возле ткацкого станка. Некоторое время она еще молча хватала ртом воздух, а затем произнесла:

— О, матушка, я хочу стать похожей на тебя.

Теперь Гуннхильд смогла улыбнуться и протянуть дочери руку.

— Вот так-то лучше. Добро пожаловать.

Рагнхильд схватила ее ладонь. Какой же тонкой и мягкой была ее рука, подумала Гуннхильд.

— Я… я тоже хочу быть королевой — Рагнхильд запнулась. — С таким королем, как отец.

Да, думала Гуннхильд, имея такого отца, как Эйрик, могла ли девочка соглашаться на что-либо меньшее?

Рагнхильд выпрямилась в еще почти ребяческой надменности.

— И я ею стану. Ничего не сможет остановить меня. Ничего.

Хотя сегодня это высокое сердце сделало грубую ошибку, время научит Рагнхильд, думала Гуннхильд. Когда-нибудь этот опыт сослужит ей хорошую службу. Христианские женщины могут уползать от мира в женские монастыри, жить там бесплодными и беспомощными. Но это не годится для того, в чьих жилах течет кровь Эзура Сивобородого, ярла Рёгнвальда, Харальда Прекрасноволосого… Эйрика Кровавой Секиры.

— Прекрасно, — сказала Гуннхильд. — Давай перейдем в большой дом, прежде чем пойдет дождь.