Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

Он зевнул. Привидения умеют зевать. Привидению легче всего дается этот звук, привидению или демону в доспехах.

– Ты полагаешь, что я могу существовать кусками, как червь? Или отращивать новые конечности, как ящерица или паук?

Он спрыгнул с лошади, опершись на руки, как могло бы привидение, ноги которого не весят ровным счетом ничего. Тем не менее он-таки оперся на руки, чтобы не дать ногам удариться о землю, как будто выше колен располагались хрящи или же сочленения доспехов могли поранить его бедра.

– Ферблан, – всхлипнула я, в точности как матушка, когда та делала вид, что прощает бедному батюшке почти все его прегрешения. – Ферблан! Ферблан!

Он возложил свою металлическую руку мне на плечо, что до этого делал всего один раз.

– Дева! – промурлыкал он.

– Не зовите меня Девой, – оборвала я его.

Мне казалось, что я нахожусь в объятиях краба. Во второй раз со дня нашего знакомства я обратила внимание на его ногти. Когти эти покрывала грязь Нового Каркассона – сосновая смола и копоть костров.

Если это, конечно, не копоть Ада…

Его лапа не двинулась с моего плеча.

– Твоя невинность, Перроннель, принадлежит мне, и мое право – говорить о ней вслух, как я и собираюсь. Я завоевал ее в честном бою и выкупил за мешок золота, с тобою в придачу. – Почувствовав мои попытки выбраться из-под его руки, он прошипел: – Мне следовало носить ее на копье или в банке с уксусом, а вместо этого я разрешаю тебе повсюду разгуливать с ней.

Наконец-то я освободилась от его объятий. Что бы он ни представлял собой, силы в ногах, чтобы прекратить мое ерзанье туда-сюда, ему явно не хватало. Я смерила его презрительным взглядом и спросила:

– Не хотите ли вы сказать, что какой-то там лорд Жестяный может владеть одной из Транкавелей?

– Ни в малейшей степени, – хохотнул Ферблан. – Транкавель может принадлежать только Транкавелю, даже если Транкавель скрывается под именем Сен-Тибери. А мне, помимо задницы моей кобылы, принадлежит только твоя девственность.

– Ну и что вы собираетесь с ней делать? – поддела его я.

Будь я помудрее, не стала бы затрагивать эту тему.

– Возможно, оставлю ее на склоне холма, в виде каменного круга, – зевая, ответил Ферблан. – А может, отдам святому Доминику – пусть использует ее как наглядное пособие, что ли… Она должна быть огромной, эта твоя девственность – ты ни о чем другом и не говоришь.

Весь этот разговор происходил под звуки барабана, дудки и мерной поступи двухсот пар ног.

Немой остановился у кавалькады. Всадники там тоже имелись – каждый отряд возглавлял благородный рыцарь, гордо восседавший на коне, поскольку не встретишь таких командиров, у которых нет четырех ног, а лучше всего – пяти в дополнение к своим двум.

Так что Немой – хрупкое двуногое создание с нежной кожей – стоял на обочине на манер музыканта, извлекая из своей дудки воинственные ноты, в то время как барабан двигался впереди колонны, подчеркивая этим свою значимость.

Потом барабан тоже замолк, все остановились и стали очень воинственно шаркать башмаками и сандалиями.

Трехногий же (в чем я не сомневаюсь) Жиббю вышел из своей шеренги и встал рядом с Железноликим, будто он главнокомандующий, принимающий большой парад.

Я отметила, что остальные отряды возглавляют три молодых дворянина из Капестана. Они проявляли похвальную доблесть за столом и еще большую – в битвах в Ле-Буре или Ле-Кастелляре. С такими воинами и с такими командирами мы могли бы совершить налет на цитадель, чтобы освободить моего кузена, в особенности теперь, когда Симон де Монфор потерял свои полчища пилигримов. «Сорокадневники» отправились по домам и увели с собой свои отряды.

Железноликий коротко переговорил с Жиббю, и Горбун выпалил команду на том военном языке, который не дано понять ни одной воспитанной женщине. Он выпалил ее так, словно Железноликий – мозги и легкие, а он сам – не более чем труба своего хозяина.

Участники парада стали по стойке смирно и опустили на землю рукоятки боевых топоров и тупые концы копий. Остальные возложили правые руки на эфесы мечей и стали похожи на множество трубадуров, объясняющихся в любви.

Они уставились на нас. Ощущать устремленные на тебя взгляды множества людей очень неуютно, поэтому я повернулась к Железноликому.

– Эти молодцы пойдут за мной куда угодно, – стал бахвалиться он. – Так что дворянам, владеющим ими, тоже придется следовать за мной.

– А зачем это им, Ферблан? Какую ложь вы им уже скормили?

Железноликий наклонился поближе и прошептал:

– Они идут за мной, потому что видели, как я умею сражаться.

– Они видели и как я умею сражаться. И я сражалась куда больше, чем вы.

– Верно.

Снова это странное дребезжание его языка, напоминающее не то сверчка, распевающего любовные песни, не то муху, накрытую дуршлагом.

– Более чем верно, Дева моя. Но я-то мужчина. А поскольку ты – женщина, тебе пришлось бы дольше убеждать их.

– Ты – демон.

– Кое в чем – да.

– Если эти молодцы пойдут за тобой, демон, веди их на цитадель и освободи моего кузена. В награду ты можешь носить девственность.

– На цитадель? С таким же успехом я могу попросить их перерезать себе горло осокой, а что до остального…

– Тогда веди их на остров. Мы могли бы захватить большие катапульты крестоносцев и осадные машины и направить их на стены его тюрьмы.

– Через день-другой, Перроннель моя.

Голос Ферблана вдруг стал таким мягким и нежным, будто его язык вернулся в человеческую голову, которая находилась в самом обычном шлеме.

– Через день-другой и только в случае, если все остальное не удастся.

Он сдвинул меня в сторону, держа за рукав, а потом положил мою руку на один из своих поручней, подобно рыцарю, обеты которого не позволяют ему принять дар, подобный тому, что я предложила, но который тем не менее повязывает подаренный ему дамой шарф и с этим шарфом одерживает победу на турнире.

– Ну, что еще? – спросила я.

Я вцепилась ему в руку, именно вцепилась, а не схватилась за нее, так, как вцепляется в свою жертву судья, ведущий следствие.

– Я замыслил одну военную хитрость, – ответил он. – Дай мне еще час, чтобы обдумать ее, а потом, обещаю, я тебе все расскажу.

Я ухватила его за запястье, но он уже надел боевую перчатку.

Никакого намека на пульс я не почувствовала – ни в сгибе локтя, ни в каких-либо иных ведущих к сердцу сосудах.

Он убрал мои пальцы и продолжил муштровать воинов.