Ворон. Кровавый глаз - Джайлс Кристиан

— Норвежского пса убить, а девчонку не трогать, — решительно произнес Гунвальд и поднял руку, не позволяя никому говорить. — Тут все ясно.

Уэссексцы стояли на соленом болоте, заросшем травой, за линией высокого прилива, среди шатров, крытых воловьими шкурами, и спорили о том, как понимать приказ Маугера. Мы с Кинетрит, связанные по рукам и ногам, сидели спина к спине на гальке, сквозь которую пробивались редкие кустики чахлой травы. Я проклинал себя за то, что добровольно отдал меч. С безоружным человеком уэссексцы справились без труда, хотя один из них и ощупывал разбитую губу.

— А я согласен с Керлом, — заговорил другой воин. — Маугер имел в виду обоих. — Он повторил зловещий жест здоровяка. — Вот почему Эльдред повернулся к нам спиной, понимаете? Он хочет покончить с этим. Пусть Всевышний выльет на меня свой ночной горшок, если я не прав.

— Если ты так уверен в этом, Херерик, то сам и пронзи Кинетрит мечом, — сказал третий воин, размахивая рукой. — Лично я не хочу, чтобы мне отрезали яйца и запихнули их в глотку за убийство дочери олдермена.

— Послушай его, Херерик, — сказал Гунвальд. — Если ты не прав… — Он помолчал, придавая больше веса своим словам. — То это станет твоей последней ошибкой. — Предводитель повернулся к своим людям: — Послушайте, хватит и того, что мы перережем глотку норвежцу. Тут никаких вопросов. Но Кинетрит нельзя и пальцем тронуть. Господи, ребята, она ведь дочь нашего олдермена!

Остальные с ворчанием закивали. Воины оборачивались, смотрели на корабль, уходящий вдаль, словно надеялись получить от своего господина последнее указание.

Я обратил внимание на круг камней, почерневших от копоти. За шатрами был сложен очаг, и этот факт подтвердил мое предположение. Воины были оставлены здесь, чтобы охранять «Змей». Вероятно, Эльдреду не хватило моряков, чтобы вывести в море два корабля. Он выбрал «Лосиный фьорд», который меньше пострадал от огня.

Я проклял сучек норн. Если бы не эти англичане, то я набрал бы людей, пустился бы на «Змее» в погоню за Эльдредом и настиг бы его в сером море. Там он и встретил бы свою смерть. Я бросил бы его тело на корм рыбам. Но теперь об этом нечего было и думать, ибо Гунвальд и еще трое угрюмых воинов направлялись к нам с мечами в руках.

— Леди Кинетрит, у нас есть приказ. Этого норвежца нельзя оставить в живых.

Гунвальд опустился на корточки перед Кинетрит и начал освобождать ее от пут. Остальные тем временем приготовились расправиться со мной.

— Ты ни в чем не виноват, Гунвальд, — сказала Кинетрит, поднимаясь на ноги и растирая красные, распухшие запястья. — Хотя нет ничего удивительного в том, что мой отец не взял тебя с собой. Ему нужны люди, способные мыслить самостоятельно, а не черви, пугающиеся собственной тени.

Гунвальд никак не отреагировал на оскорбление, хотя оно, конечно же, больно задело его гордость.

— Возвращайся в отцовский дом, девочка, — сказал он без должного почтения. — Будь рада тому, что я пошлю с тобой одного из своих людей. Ступай. Хотя, если хочешь, можешь остаться и посмотреть, как мы вспорем брюхо этому псу, — продолжал Гунвальд, поворачиваясь ко мне.

Я стал вырываться, пытался освободиться от веревок, стянувших мои запястья. Сердце стиснул леденящий ужас. Мне предстояло умереть бесчестной смертью, безоружным, не замеченным черными девами Одина.

Я испугался так, как никогда в жизни, попытался скрыть свой страх и стал выкрикивать оскорбления тем, кто собрался меня убить:

— Дети валлийских шлюх! Свиные рыла! Псы и ублюдки!

Я уже собрался умереть, но тут Кинетрит с криком бросилась Гунвальду на шею. Он не отпихнул ее, потому что почувствовал под кадыком лезвие маленького острого ножа, которым девушка пользовалась при еде.