Цирцея - Мадлен Миллер

Лягушки попрятались в болотцах, уснули в темных норах саламандры. В пруду отражалась половина лунного лика, булавочные головки звезд да деревья, что покачивались, низко склоняясь, со всех сторон. Я преклонила колени на берегу, в густой траве. Передо мной стояла старая бронзовая чаша, которую я с самых первых дней использовала для колдовства. Цветы, у корней спеленатые светлой тканью, лежали рядом. Срезая стебель за стеблем, я выжимала по капле текучий сок. Дно чаши потемнело. В нем тоже отразилась луна. Последний цветок я выжимать не стала, а посадила на берегу – там, куда по утрам падали лучи солнца. Может, приживется.

В душе моей поблескивал, подобно воде, страх. Эти цветы сделали Сциллу чудовищем, хоть она лишь ехидничала, и всего-то. И Главк, можно сказать, стал чудовищем – божественная сущность вытеснила из него все хорошее. Вновь возник ужасающий вопрос, которым задавалась я давным-давно, рожая Телегона: что за существо сидит во мне, выжидая? Воображение рисовало всякие кошмары. У меня вырастут ослизлые головы и желтые зубы. Я прокрадусь в ложбину и растерзаю Телемаха.

Но может, ничего такого и не случится, сказала я себе. Может, все мои надежды сбудутся и мы с Телемахом правда отправимся в Египет и прочие земли. Станем бороздить моря, жить моим колдовством да его плотницким ремеслом, а когда случится нам посетить какой-нибудь город во второй раз, люди выйдут из домов, чтобы нас приветствовать. Телемах примется латать их лодки, а я накладывать чары против кусачих мух да жара – простыми делами мы будем исправлять этот мир и находить в том удовольствие.

Видение расцвело, живое, как прохладная трава под ногами, как черное небо над головой. Мы видим Львиные ворота Микен, где правят наследники Агамемнона, и стены Трои, чьи камни остужают ветра, прилетающие с ледяного пика Иды. Ездим верхом на слонах, гуляем по ночной пустыне под взорами богов, которые о титанах да олимпийцах и не слыхивали и обращают на нас не больше внимания, чем на песчаных жуков, усердно копошащихся под ногами. Телемах говорит мне, что хочет детей, и я отвечаю: “Ты сам не знаешь, о чем просишь”, а он возражает: “Ты теперь не одна”.

У нас рождается дочь, потом вторая. Роды принимает Пенелопа. Боль есть, но она проходит. Пока дети маленькие, мы живем на острове и после часто туда приезжаем. Пенелопа колдует да ткет, а гибкие нимфы снуют вокруг. Она все больше седеет, но, кажется, никогда не устает, хотя порой я вижу, как взгляд ее обращается к горизонту, где в обители мертвых ожидают души.

Дочери, ожившие в моих мечтах, не похожи ни на Телегона, ни друг на друга. Одна кругами бегает за львятами, другая сидит в уголке, наблюдает и все запоминает. Мы любим их до безумия – встанем над ними, спящими, и шепчемся: сегодня она сказала то-то, сделала то-то. Мы привозим их знакомиться к Телегону, царствующему средь золотых садов. Он вскакивает с ложа, обнимает нас всех и знакомит с начальником стражи – высоким темноволосым юношей, который не отходит от Телегона ни на шаг. Он еще не женат и говорит, что, может, и не женится. Я улыбаюсь, представляя, как расстроена Афина. Он так учтив и в то же время тверд и непоколебим, подобно крепостной стене своего города. Я за него спокойна.

Я старюсь. Гляжусь в зеркало из полированной бронзы и вижу на лице морщины. А еще я располнела, и кожа моя становится дряблой. Если поранюсь, нарезая травы, шрамы остаются. Порой мне это нравится. Порой я опустошена и недовольна. Но становиться прежней не хочу. Конечно, моя плоть тянется к земле. Там ее место. Наступит день, и Гермес сведет меня в чертоги мертвых. Мы вряд ли узнаем друг друга, ведь я буду вся седая, а он окутан тайной, как и подобает Проводнику душ – лишь в этой роли он торжественно-серьезен. Приятно будет, пожалуй, увидеть его таким.

Я счастливая, знаю, – поглупела от счастья, переполнена счастьем, пьяна и спотыкаюсь. Порой не сплю по ночам, объятая ужасом: так ненадежна моя жизнь, ее нитевидное дыхание. Мой муж рядом, на шее у него бьется жилка, на телах дочерей, спящих в своих постелях, мельчайшая царапинка видна. Их обдувает ветер, а в мире ведь много чего и пострашнее ветров: хвори и бедствия, чудовища и боль в тысячах ее проявлений. Не забыла я и про отца, и про всех его родичей – они нависают над нами, блестящие, пронзительные как мечи, целящие в нашу изношенную плоть. И если не из злобы или досады обрушатся на нас, то по случаю или по прихоти. Дыхание сбивается в груди. Как я живу под этим бременем рока?