Кортни. Книги 1-6 - Уилбур Смит

– Заткнись. Не хочу слушать твою болтовню. Ты никогда не поймешь, что я к тебе испытываю. Ненависть и презрение – слишком мягкие слова, неспособные передать мои чувства. – Он перевел дух. Потом продолжил: – Я делаю это и ради детей. Не хочу, чтобы они знали, какова на самом деле их мать. Молодому человеку трудно жить с таким бременем.

Они замолчали, и Шаса позволил ужасному горю – ведь Блэйн умер, – которое он до сих пор подавлял, поглотить его. На соседнем сиденье Тара тоже оплакивала отца, ее плечи тряслись от рыданий. Лицо поверх маски было белым, как мел, а глаза похожи на раны.

Но не менее горя была сильна и ненависть Шасы. Через час полета он заговорил снова:

– Если ты вернешься в эту страну, я позабочусь о том, чтобы тебя повесили. Торжественно обещаю. Я разведусь с тобой как можно быстрее. Никаких алиментов, содержания или опеки над детьми. У тебя не будет никаких прав или привилегий. Для всех нас ты словно никогда не существовала. Думаю, ты сможешь попросить где-нибудь политического убежища, может, в самой «матери-России».

Он снова помолчал, собираясь с силами, восстанавливая самоконтроль.

– Тебя не будет на похоронах отца, но каждую минуту и каждый день тебя станет преследовать память о нем. Это единственная кара, какую я могу навлечь на тебя, – Бог даст, этого довольно. Если Он справедлив, твоя вина медленно сведет тебя с ума. Я буду молиться об этом.

Она не ответила, но отвернулась. Позже, когда они, приближаясь к Йоханнесбургу, спускались с высоты десять тысяч футов и впереди показались освещенные закатным солнцем небоскребы и копры шахт, Шаса спросил:

– Ты ведь спала с ним?

Чутье подсказало Таре, что это ее последняя возможность причинить ему боль и, повернувшись на сиденье и глядя Шасе в лицо, она ответила:

– Да, я люблю его, и мы были любовниками. – Она увидела, как Шаса поморщился, но ей хотелось больнее уязвить его, и она продолжила: – Кроме смерти отца, мне не о чем сожалеть. Я не стыжусь ничего из того, что делала. Напротив, я горжусь тем, что знала и любила такого человека, как Мозес Гама, горжусь тем, что сделала для него и для нашей страны.

– Думай о том, как он будет дергаться и задыхаться в петле, и гордись и этим, – ответил негромко Шаса и посадил самолет.

Он подвел «москит» к зданию аэровокзала, они вышли на поле и посмотрели друг на друга. На лице Тары, там, куда он ударил, темнел кровоподтек. Ледяной ветер высокого вельда рвал их одежду и ерошил волосы. Шаса протянул Таре небольшую стопку банкнот и паспорт.

– Место на рейс в Лондон тебе оставлено. Здесь хватит, чтобы заплатить за него и добраться туда, куда ты захочешь. – В его голосе прорвались гнев и горе. – И если мои надежды оправдаются, это будет ад или виселица. Надеюсь больше никогда тебя не видеть.

Он отвернулся, но Тара сказала ему вслед:

– Мы всегда были врагами, Шаса Кортни, даже в лучшие времена. И останемся врагами до самого конца. Вопреки твоему желанию, ты обо мне еще услышишь. Обещаю.

Он снова сел в кабину «москита», но прошло несколько минут, прежде чем он смог включить двигатель. А когда через ветровое стекло опять посмотрел на поле, ее уже не было.

Сантэн не позволила похоронить Блэйна: не могла вынести мысль о том, что он будет лежать под землей, распухая и разлагаясь.

Из Йоханнесбурга на самолете компании прилетела Матильда Джанин, младшая дочь Блэйна, вместе со своим мужем Дэвидом Абрахамсом, они сидели в переднем ряду траурного зала крематория. Присутствовало свыше тысячи человек, среди них доктор Фервурд и сэр де Вильерс-Грааф, лидер оппозиции.

Почти месяц Сантэн держала небольшую урну с прахом Блэйна на столике у кровати, прежде чем набралась мужества. Потом позвала Шасу, и вдвоем они поднялись на любимую скалу.

– Мы с Блэйном часто приходили сюда, – прошептала она. – И я снова смогу приходить сюда, когда мне нужно будет знать, что он все еще рядом.

Ей было почти шестьдесят, и, сочувственно глядя на мать, Шаса впервые увидел, что она и выглядит на столько. Она позволила седине свободно пробиваться в густых волосах, и скоро седых волос будет больше, чем темных. Горе сделало ее взгляд мутным и оттянула книзу уголки рта, а чистая, молодая кожа, о которой она так заботилась, за одну ночь как будто покрылась морщинами.

– Сделай это для меня, Шаса, – сказала она и протянула ему урну.

Шаса открыл урну, вышел из-под защиты скалы, и на него яростно обрушился юго-восточный ветер. На ветру его рубашка трепетала, как пойманная в западню птица, и Шаса повернулся и посмотрел на мать.

Сантэн ободряюще кивнула, и он высоко поднял урну и перевернул. Прах, как пыль, полетел по ветру. Когда урна опустела, Шаса снова повернулся к матери.

– Разбей! – приказала она, и он бросил сосуд о скалу. Урна разбилась, а Сантэн ахнула и покачнулась.

Шаса подбежал и подхватил ее.

– Смерть – единственный известный мне соперник, которого я не могу победить. Может, поэтому я так ее ненавижу, – прошептала она.

Он отвел ее к сиденью на камне, и они долго молчали, глядя на взрыхленный ветром Атлантический океан. Потом Сантэн сказала:

– Я знаю, ты оберегал меня. Теперь расскажи о Таре. Каково ее участие во всем этом?

И он рассказал, а когда закончил, Сантэн сказала:

– Ты стал пособником убийцы. Дело того стоило?

– Думаю, да, – без колебаний ответил он. – Мог бы кто-нибудь из нас перенести суд, если бы я позволил арестовать ее и обвинить?

– Будут последствия?

Шаса отрицательно покачал головой.

– Манфред… он снова защитит нас.