Путь инквизитора. Том первый, том второй. - Борис Вячеславович Конофальский

— Да уже давно все готово, еще поутру велела вам согреть, — сообщила жена, довольная собой, и добавила: — Я распорядилась вашего человека кормить.

Она улыбалась и ждала… похвалы, что ли…

— Благодарю вас, — проговорил кавалер и начал одеваться.

А жена вместо лакея кинулась ему помогать. Это опять удивило генерала. Отчего она такая стала?

А человек его ждал, конечно, по делу важному. Когда Волков спускался из покоев к столу, встал с места и поклонился не кто иной, как капитан его Эрик Георг Дорфус собственной персоной. И кавалер так ему обрадовался, что обнял молодого человека вместо ответного кивка.

— Позавтракали?

— Госпожа Эшбахт была весьма гостеприимна, — отвечал капитан.

— А что это у вас? — Волков сел за стол, а сам показал на бумаги, что лежали подле руки капитана.

— Как вы и приказали, снова был на том берегу. Чуть обновил карту и осмотрел еще раз лагерь.

— Видели лагерь?

— Я в нем был, продал две бочки меда интенданту.

— И что?

— С лагерем все так же, — отвечал капитан, — укреплять его никто не собирается. Ров неглубок, частокола нет, рогатки на входах, и все. То нам на руку.

Казалось бы, все хорошо, но тон Дорфуса был вовсе не успокаивающий. А тут Мария принесла господину сдобные булки, только что испеченные, кофе горячий, печеную свинину в горчице. Пока она ставила все это на стол, кавалер молчал, но, как она ушла, спросил своего офицера:

— Вижу, что не все вам там показалось хорошим.

Капитан кивал, соглашался: да, не все.

— За день, что я там был, в лагерь приехало двенадцать кавалеристов с южных сел. А к вечеру пришли еще двадцать четыре арбалетчика. И, пока я лагерь не видел, там палаток-то поприбавилось.

Волков, увидав капитана, окончательно проснулся, а теперь, от последних слов его, и взбодрился. Отложил кусок булки, отодвинул тарелку с бужениной. А вот и он, главный момент всякого человека, который принимает решения, от которых будет зависеть его жизнь и жизни многих-многих людей, что пойдут с ним. Главный момент, и ошибиться тут нельзя. Хочется, хочется, конечно, переложить часть своей ответственности на кого-то другого, да на кого же? Кто за тебя примет это решение? И все-таки он хотел знать наверняка.

— Думаете, тянуть нельзя?

Капитан принялся зачем-то ворошить свои бумаги, как будто потерял в них что-то важное, от осознания своей причастности к важному решению, от осознания своей ответственности за будущую кампанию, он молод и не хочет отвечать за принятие решения, ему неуютно под тяжелым взглядом генерала. Но отвечать на заданный вопрос ему придется, и он наконец проговорил:

— День-два… или, может, три дня у нас еще есть для атаки на лагерь, дальше… — Дорфус покачал головой, — дальше не знаю… Одним полком со стрелками можем и не управиться. Думаю, что каждый день в лагерь приходят новые части, каждый день они усиливаются. А если протянем, так еще и генерал их приедет. Тогда точно придется ждать полковника Эберста с его полком и артиллеристов Пруффа.

Большего кавалеру знать было и не нужно. Он сделал два больших глотка кофе из чашки, немного помедлил, словно ловил удовольствие от напитка, и уже после крикнул:

— Гюнтер, господ Максимилиана и Фейлинга ко мне! — И снова повернувшись к капитану, сказал: — Раз тянуть нельзя, значит, и не будем. Начнем дело.

Эрик Георг Дорфус, капитан его штаба, кивнул. Молодой человек был рад, что подобные решения приходится принимать не ему.

⠀⠀

⠀⠀

Глава 49

⠀⠀

Сам собой пропал аппетит. Вернее, не пропал, просто стало сейчас Волкову не до еды. Им овладело то волнение, которое бывает перед очень важным делом. И когда это волнение посещает деятельного человека, разве может он усидеть на месте?

Господ Румениге и Габелькната Волков отправил к полковнику Брюнхвальду и майору Рохе, которые со своими частями стояли под Эвельратом, ожидая приказа выдвигаться в Лейдениц для погрузки. Молодые господа получили тщательные инструкции, которые они должны были донести до Брюнхвальда и Рохи, после чего сразу уехали.

А сам генерал, так толком и не позавтракав, велел господину Фейлингу ехать в лагерь, что был разбит чуть южнее Эшбахта, и сказать капитану Кленку и майору фон Реддернауфу, чтобы собирались со своими ближайшими офицерами на рекогносцировку. Волков думал показать господам места, дорогу на юг и берег, на котором они будут ждать баржи, после того как он сам высадится в кантоне.

— Что? — Жена, спустившись на первый этаж, увидала суету в доме, готовящихся в дорогу молодых господ и с ними своего мужа. — Куда вы? Уезжаете?

— Надобно мне, госпожа моя, — как можно теплее отвечал он.

— Да как же вам надо?! Вы же одну лишь ночь дома были! И уже уезжаете.

— Говорю же вам, дорогая супруга моя, — продолжал Волков терпеливо, — враг зашевелился, надо мне ехать.

И конечно, она тут же спросила:

— А куда едете? А вернетесь-то когда?

Сама его за рукав поймала, не выпускает, в лицо ему заглядывает.

Вот и что ей, гусыне, отвечать? Сказать, что едет он на войну и не разумеет до конца, вернется ли вовсе?

— Еду я с господами офицерами сначала на юг наших владений, а оттуда в Лейдениц, встречать друга нашего Брюнхвальда. А как узнаю, когда домой вернусь, так о том вам весть пришлю, — сказал кавалер. — А волноваться вам в вашем положении не нужно. — Он даже погладил ее по большому животу. — Чрево свое берегите.

— Войну затеяли? — Ее лицо потемнело буквально на глазах.

— Да не затевал я ее, я ее закончить думаю.

— Да когда же вы уже навоюетесь? — завыла Элеонора Августа. Слезы ручьями, словно воду кто на лицо ей льет. — Когда я мужа видеть буду, когда спать буду спокойно? Когда мне виденья про смерть вашу перестанут мерещиться?

Она вцепилась в его одежду еще сильнее.

«Ну не дура ли?» Он аккуратно высвободился из ее рук.

— Нет нужды вам такие видения смотреть, сам я не воюю, я генерал, воюют мои солдаты и офицеры, а я от войны далеко сижу. И говорю же вам, скоро вам весть пришлю. Не кручиньтесь и себя злыми думами не изводите.

Кони были оседланы, вещи уложены в телеги, Гюнтер, гвардия, молодые господа ждали генерала. А на выходе, вот еще незадача, и Бригитт на него кинулась. Повисла, держа крепко, и тоже в слезах.

«Да что же вы меня оплакиваете?! Глупость какая! Так ведь и беду накличете, бабы глупые».

Он отправил Максимилиана с частью своих гвардейцев и со своими вещами