Отрешённые люди - Вячеслав Софронов

— А я ему все зубы пересчитаю, — гнусаво добавил Кувай и показал могучий кулак. — Могу и сейчас дать, — он чуть привстал, но Каин резко дернул его за руку, усадил на место.

— Остынь, Кувайка, все бы кувалдами своими, кулачищами махал, — у того в самом деле были необыкновенной величины кулаки с потрескавшейся кожей на пальцах; они напоминали гальки, размером с голову годовалого ребенка, такие в изобилии встречаются по берегам быстрых уральских рек. — В молотобойцах он ране ходил, — пояснил Зубареву Каин, — в бегах успел побывать, с атаманом Митяем по Волге хаживал, а вот теперича ко мне пристал. Со мной не пропадешь, верно, Кувайка?

— Не пропадем, — гнусаво согласился тот, снимая такую же, как и у Каина, шляпу, и Зубарев увидел меж прядей волос слегка проступившее клеймо, оставленное палачом, но Кувайка тут же тщательно поправил волосы, заметив брошенный на его лоб взгляд, и сумрачно проговорил, — а ты, мил человек, не оглядывай, что я меченый, то от Бога отметина, чтоб свои узнавали а чужие побаивались. Каждый раб Божий обтянут кожей, всяк свою метку имеет…

Каин меж тем быстро налил вина в принесенные чарки, пододвинул и Зубареву.

— Не журись на меня, не люблю. Выпей с нами за дружбу, за доброе слово. Коль будешь с нами водиться, то жизнь, как этот блин, масляной да сытой покажется, — он быстро опрокинул в рот вино и закусил горячим еще блином, отер рот и продолжил, — оставался бы на Москве, плюнь на Сибирь свою. Чего в ней хорошего?

Зубарев чуть пригубил налитое ему вино, покосился на сидевших перед ним мужиков и твердо ответил:

— Может, в тебе, Каин, и сила есть, и власть теперь, как погляжу, опять же у тебя вся, да мы вот в Сибири у себя иначе живем…

— Оне иначе живут, — поднял вверх указательный палец Легат, икнул, потом добавил какую–то фразу на не знакомом Ивану языке и пояснил: "Помни о смерти".

— Он у нас ученый муж, в бурсе два года березовую кашу хлебал, а потом к немцам в услужение попал, разным штучкам у них научился. Так говорю?

— Воистину так, — снова икнул тот, и, не дожидаясь, сам налил себе вина из четверти и выпил одним глотком.

— Эй, не спеши, — щелкнул его пальцем по носу Каин, — забыл, кто здесь главный?

— Как можно, — откинулся назад и воздел руки к небу Легат, — ты у нас Иван Кайнушка и наказной атаман, и судья приказной, и сыщик во всей Москве самый наиглавнейший, прости дурака.

— Давно бы так, — добродушно согласился Каин и налил по новой, пропустив при этом чарку ослушника, но тот скорчил глумливую рожу и лишь облизнулся. — За дружбу? — поднял он свою чарку.

— За тебя и твое здоровье, Ванюшка, — поднял пустую чарку Легат.

— Э–э–э… Ты мне это дело брось, — рассердился Каин, — не дразни меня, — но налил хитрому Легату, выпил сам, опять покосился на Ивана Зубарева, который делал лишь маленькие глоточки, не желая пить по полной, и сидел совершенно трезвый, тогда как сам Каин и спутники его чуть захмелели, начали поглядывать по сторонам, шептаться о чем–то меж собой. — Значит, не желаешь пить с нами?

— Не хочу сегодня, — упрямо опустив голову, ответил Зубарев.

— Дело хозяйское, да гляди, как бы не пожалел о том…

— Всех жалеть — и на себя не останется, — пожал тот плечами, — пойду я, однако, — и хотел встать, но Кувайка положил могучий кулак ему на плечо и придавил к лавке.

— Сиди, покуда атаман не отпустит, — и поднес кулак к носу.

— Понял? — криво усмехнулся Каин. — С нами не шутят.

— А может, он к обедне спешит? — дернулся всем телом Легат и сложил пальцы перед собой. — Может, он праведник великий? А? Скажи, парень. Мы с тобой вместе на службу пойдем, свечки Божиим угодникам поставим.

— Идти мне надо, недосуг с вами сидеть, — Иван, несмотря на угрозы, попытался снова встать, но Кувай выхватил короткий нож из–за пояса и воткнул его в полу зубаревского кафтана, пригвоздив ее к лавке.

— Не понял, что ль? — прогнусавил он со злостью. — Атаман не велит. Сиди смирно и жди, когда отпустят.

— А за тобой еще и должок, — почесал за ухом Каин, — никак забыл? Когда платить станешь?

— Я тебе сказал: как бумагу дадут из Сената, то и с тобой разочтусь, а по–пустому деньгами сорить не желаю.

— Ты погляди на него, — вновь закривлялся всем телом Легат, — он не только праведный, но еще и экономный. Это надо же! Сроду таких не видывал. Может, нам его, атаман, в монастырь определить? В тот самый, где стены высокие, а на воротах ребятушки удалые с ружьями стоят. А? Скажи атаман.

— Успеется еще, — отвечал Каин, снова наливая всем вина, — вот как выпьем по доброй чарке каждый, то и поглядим, что с ним, голубем, делать, куды девать: то ли в Москву–реку спустить раков ловить, то ли под караул наладить да ждать, когда пощады запросит.

— С чего это я у вас пощады просить стану? — не думал сдаваться Зубарев. — Воры вы, и весь мой сказ…

— Не скажи, не скажи, — нехорошо улыбнулся Ванька Каин, — мы у тебя пока ничего не покрали, а лишь добром просим уважить нас, выпить чарку за дружбу и любовь.

— Не стану, — сбросил свою чарку на пол Иван.

— Ах, ты так? — вскочил на ноги Каин и с размаху ударил Зубарева в висок. Тот, опрокинув лавку, повалился, чем вызвал всеобщий смех посетителей кабака, что с интересом давно уже прислушивались к происходящему за их столом.

Иван быстро вскочил на ноги, оглядел всех, встретился глазами с хохочущим Ванькой Каином и, неожиданно наклонившись, схватился за край скамьи, на которой сидел Кувай, резко дернул ее, перевернул того и, легко подняв скамью над головой, кинул ее в середину стола. Зазвенела разбитая посуда, опрокинулся стол, увлекая за собой Каина и Легата, а Зубарев подхватил тем временем тяжелый табурет и опустил его на голову ближнего к нему Кувая, который хрюкнул и без чувств рухнул навзничь.

— Да я тебя сейчас… — рассвирепел Каин, вскакивая с пола, и начал вытаскивать из–за пояса шпагу, но замешкался, и Зубарев с табуреткой в руках, прикрываясь ей как щитом, успел отскочить к входной двери. — Получай, — весьма неумело сделал выпад Каин, и острие шпаги легко вошло в днище табурета, который Зубарев дернул на себя, и вырвал шпагу из рук противника, схватился за рукоять, освободил и теперь стоял перед нападающими, держа в одной руке тяжелый табурет, а в другой — шпагу.

К нему подступал, размахивая клинком, Легат, а Каин кинулся к лежащему без движения Куваю и вынул из ножен его шпагу, и начал угрожающе обходить Зубарева слева, тогда как Легат теснил его к двери.

— Брось шпагу — отпустим, — предложил Каин.

— Знаю я ваше "отпустим", — отвечал Зубарев, пятясь к двери и направляя острие то на одного, то на другого.

— На! — попробовал сделать выпад Каин, но поскользнулся на разлитом вине и растянулся на деревянном полу под дружный смех столпившихся вокруг них посетителей.