Мифы о возрасте женщины - Памела Д. Блэр

Черно-белые мраморные полы и лестница, ведущая

на 5-й этаж,

с их холодной на ощупь изогнутой гладкостью,

сейчас подобны ветхому монументу —

забытым иммигрантам, чьи акценты смешались, потянувшись

от усеянных акне бежево-серых стен и сломанных,

потрескавшихся кафельных плиток, чьи неправильно

написанные имена выгравированы на современных стенах

в Эллис-Айленд.

Поколения велосипедов, детских колясок, скутеров и тележек

наполнили полные чуши проемы лестничных клеток, сырые,

чувственные поцелуи любовников там дарятся и воруются.

Истории, спетые и рассказанные на разных языках,

по-прежнему отражаются здесь эхом, наслоенные временем,

значимые пережитки

холостяцких дней, ярких помешательств и запрета,

фиолетовой дымки и проституции; но раньше здесь царил

военный мрак, скудные пайки, майор ЛаГвардиа читал здесь

забавные газеты,

современная чума и эволюция отобразились в камне, гипсе,

нарисованной свинцовыми красками картине. Альпинист,

жестянщик, беженец носили свой мусор к скандирующему

старьевщику, терпеливо, медленно работающему, звонящему

в колокольчик, кивающему разбитому шатающемуся коню

и бряцающей тележке вверх по улице Гугенотов, вьющейся

вокруг и спускающейся вниз Норт-авеню мимо лютеранской

церкви и назад, как рассеянный часовой механизм

или невероятный 500-элементный составной пазл

на бабушкином столе,

красные попоны на лошадях, прыгающих через изгороди,

охота на лис, гул рожков,

стук копыт, девы машут платочками в солнечном свете.

Залитые гудроном крыши и стук лошадиных копыт,

нестираемые принты сознания.

Даже тогда фонтанов не было.

Бабушкина квартира, пешком на пятый этаж, – это есть

по-прежнему.

Я чуть не постучала в ее дверь в прошлом октябре,

но испугалась того, кто может проживать сейчас в ее

квартире.

Канули в Лету ее кружевные шторы, свежие, растянутые

сушиться на деревянных подставках,

и ее салфетки ручной работы;

ящики ее комода, такие свежие, наполненные мыльным

запахом шелково-белых

хлопчатобумажных простыней, отутюженных

и сложенных, —

больше там их не будет.

Спальня, где однажды я попробовала ее парфюм и вылила

его в окно,

где я написала свое имя на пудре, лежащей наверху туалетного

столика с зеркалом.

Пол гостиной, покрытый восточным ковром, где мы спали

на этих душистых белых простынях жаркими ночами,

когда вообще не было никакой сквозной вентиляции.

Маленькая кухонька, где альпинист поставил блок,

а мама кормила меня манной кашей так быстро, что

я давилась.

Иногда бабушка выкуривала сигарету,

выдувая дым в то кухонное окно,

где восседал тостер на линолеуме, его угловатые

наклоненные стороны всегда пережаривали хлеб,

поэтому нам приходилось соскребать черноту перед едой.

Я уверена, капелька ее малинового варенья лежит где-то

на деревяшках под пятьюдесятью слоями краски.

Монстр, который жил у нее в шкафу,

с яркими светящимися глазами, может быть, живет где-то

в синтетической ткани вместо моли и мошек.

Глубокая белая ванна, деревянные буксирные пароходы

в море пузырей, ее зов:

«Не вставайте в ванне, пока я не зайду».

По радио играют Штрауса…

О боже, как я по ней скучаю!

Мэрилин Хьюстон