Неотразимый мужчина - Барбара Картленд

Лорд Мельбурн зевнул.

После этого он понял, что причиной тому была не усталость, а скука. Ему наскучили пухлые купидоны, смотрящие на него с каминной полки, атласные занавески, украшенные шелковыми бантиками и кисточками, и наскучила сама комната — душная и жаркая.

Взгляд скользнул по лежавшему на кресле плащу, сшитому из очень дорогой голубой материи, по муслиновому шарфу, небрежно брошенному среди бутылочек с ароматной водой и баночек с лосьонами и кремами, переполнявших туалетный столик. При мысли о том, что он должен встать и начать приводить себя в порядок, его вновь охватила скука.

— Tu es fatigue, Mon Cher?[1]— послышался позади него мягкий голос.

Он повернул голову, увидел обращенные к нему черные глаза, недовольно надутые розовые губки и понял, что все это тоже наскучило ему.

О том, что любовница наскучила ему, его светлость догадался в самый неподходящий момент. Она лежала напротив него на украшенных кружевами подушках, и на ней были надеты лишь рубиновое ожерелье, на которое он потратил целую кучу денег, и красные атласные шлепанцы, гармонировавшие с украшением.

С саркастической усмешкой он вспомнил о том, как преследовал ее всего месяц назад. Пикантность его ухаживаниям придавало то обстоятельство, что мадемуазель Лиана Дефрой еще колебалась, принимая решение — кого ей выбрать себе в покровители: маркиза Кроули или сэра Генри Стэйнера.

Маркиз занимал более высокое положение в свете, но сэр Генри Стэйнер был, несомненно, богаче.

Оба они готовы были к подвигам, оба числились членами Коринфского кружка, группировавшегося вокруг принца Уэльского, и оба были завсегдатаями Карлтон-Хаус.

Тот факт, что лорд Мельбурн увел Лиану, так сказать, прямо из-под их аристократических носов, не только доставил ему самому чувство удовлетворения, но и чрезвычайно развеселил принца Уэльского, который заявил, что лорд становится просто неотразим, когда ведет дела сердечные.

Вот эта самая «неотразимость» и привела лорда Мельбурна к нынешнему состоянию: он задумчиво сидел, хмуря брови, и невероятно скучал. Погоня заняла слишком мало времени, а покорение оказалось чересчур легким.

Он хотел бы снова оказаться в своем полку, сражаться, побеждать в битвах и отправлять на тот свет бесконечное число французов. Проклятое перемирие, сетовал он, заставило его вернуться к гражданской жизни, и он мог сказать о ней только одно — это была сплошная скука.

Он сделал движение, чтобы подняться, но к нему протянулась маленькая трепещущая рука Лианы.

— Non, non! — воскликнула она. — Не уходи. Еще слишком рано, а ведь нам многое нужно сказать друг другу, tu comprends?[2].

Она находилась так близко, что губы ее почти касались его губ. Запах ее духов раздражал его. Раньше он казался ему слишком сладким и тошнотворным, а сейчас — тяжелым и вызывающим отвращение.

Он высвободился из ее цепляющихся рук и встал.

— Мне надо пораньше лечь спать, — сказал, протягивая руку к своему шарфу. — Завтра я уезжаю в деревню.

— В деревню? — слегка визгливо повторила Лиана. — Но почему? Почему ты оставляешь меня одну? C'est la folie![3]В Лондоне так весело, здесь много, как ты сказал, pour t'amuser[4]. Почему же ты хочешь отправиться туда, где нет ничего, кроме грязи?

Его светлость повязал шарф опытной рукой мужчины, привыкшего обходиться без помощи камердинера.

— Мне надо повидать старого друга моего отца, — ответил он. — Я должен был уехать еще на прошлой неделе, но ты. Лиана, заставила меня изменить свое благоразумное решение, и я остался в Лондоне. А теперь мне надо исполнить свой долг.

— C'est impossible![5]— запротестовала Лиана, приподнимаясь на кровати. Рубиновое ожерелье на шее блеснуло в свете свечей в такт ее движению. — Ты забыл о том, что сегодня состоится представление, на которое мы все были приглашены, tout le Corps de Ballet? Там будет очень весело и, я думаю, весьма забавно. Тебе это понравится.

— Сомневаюсь, — пожав плечами, сказал лорд Мельбурн, надевая свой плащ.

Он остановился на секунду и взглянул на нее — на ее длинные, до пояса, волосы цвета воронова крыла, на маленькое пикантное личико со вздернутым носиком и большим ртом, который казался ему восхитительным еще несколько недель назад. Она была талантливой танцовщицей и умела очень искусно использовать свой талант.

Но теперь, глядя на нее, он поразился, как он мог вообще выдерживать эту пустую болтовню, театральные всплескивания руками, пожимания плечиками, а также огромные приклеенные ресницы и кокетливые манеры, которые должны были сделать ее загадочной.

Но лорд Мельбурн обнаружил, что в ней не было никакой загадки.

Она подняла на него глаза и почти машинально отметила про себя, насколько он был красив. Даже если бы сейчас он находился не один, а в окружении других интересных и родовитых мужчин, то все равно выделился бы на их фоне.

И не только его внешность, как считали многие женщины до нее, была так привлекательна, подумала она, и не только квадратный подбородок или серые пронзительные глаза, которые будто видели женщин насквозь и вызывали в них жуткое ощущение, будто он ищет в женщинах что-то более ценное, чем просто внешнюю красоту.

Нет, внезапно поняла Лиана: это были суровые морщины, идущие от носа ко рту, изгиб его губ, которые, казалось, даже в моменты наслаждения насмехались над жизнью, и внезапные искры в глазах, заставляющие уловить его усмешку даже тогда, когда меньше всего ее можно было ожидать.

Да, он был неотразим, и с улыбкой на лице она протянула к нему руки.

— Не задерживайся в деревне, — сказала ласковым голосом. — Я буду ждать тебя. Mon brave, c'est ce que tu desires, n'est-ce pas?[6].

— Я не уверен в этом, — медленно произнес лорд Мельбурн и в тот миг, когда он произносил эти слова, понял, что совершил ошибку…

Сцена, которая последовала далее, была шумной, неприятной и вместе с тем неизбежной. Он оставил Лиану рыдать на подушках и недоумевал, спускаясь по узкой лестнице, почему он никогда не мог завершить дело так благопристойно, как делали это другие мужчины из его окружения. Они расставались со своими любовницами очень легко — вопрос решался просто: либо с помощью денег, либо пары-тройки бриллиантов. И никаких проблем.