Отражения - Мария Николаевна Покусаева

Было ясно, что их обеих позвали лишь затем, чтобы показать этим троим – лорду Дамиану и двум его спутницам, и нужно было просто потерпеть немного и, возможно, отвечать на глупые вопросы и согласно кивать. Так уже было – давно, в какой-то прошлой, кажется, жизни, которую Амелия помнила смутно, словно бы видела во сне.

Она и сейчас почти заснула – и в этой полудреме, неглубокой и чуткой, она видела свою прошлую жизнь и того человека, которого было нельзя называть дедушкой. Дедушки в сказках – и в разных историях, которые читала Амелии ее няня, – были теплыми и добрыми, у них можно было сидеть на коленях, при них можно было смеяться. Дедушка Амелии дважды мазнул по ней взглядом – и снисходительно кивнул, когда Амелия, тогда еще маленькая девочка в платье с узором, похожим на переплетение оленьих рогов, присела в неуклюжем реверансе и произнесла, едва не заикаясь от чести, слова благодарности за подарок.

Во сне она была в том же платье и говорила те же слова, только вот голоса у нее не было, поэтому Его Величество – так звали дедушку Амелии – смотрел на нее и хмурился, хмурился, хмурился, и вокруг становилось все тише и тише, и чем тише становилось вокруг, тем страшнее было Амелии, тем старательнее она говорила слова – до тех пор, пока не понята, что на горло ей накинута веревка.

Потом Его Величество вдруг превратился в лорда Дамиана, который рассмеялся своим глухим смехом и потянулся к Амелии.

Его руки превращались в ветки деревьев, Амелия бежала куда-то, путаясь в подоле платья, а потом упала, потому что ее нога провалилась в яму, полную ледяной воды…

…и тут она проснулась.

Во сне одеяла сбились и нога Амелии, та самая, которая подвела ее во сне, высунулась и замерзла. Амелия села в кровати, дрожа и от холода, усилившегося, словно не октябрь был на улице, а середина декабря, или даже февраль, в который здесь, в Эривэ, дули страшные, пронизывающие насквозь ветра. Амелия подтянула ноги к себе и обхватила руками колени, пытаясь успокоиться, а потом стремительно, так, словно бы в углах ее комнаты правда притаились чудовища, набросила верхнее одеяло себе на плечи и выбежала из комнаты, не зажигая огней, босиком, на цыпочках.

Им не разрешалось бродить по ночам. Эдит могла заметить и нажаловаться матери, а та начала бы кривиться и напомнила бы, что хорошим девочкам полагается спать, когда гасят свет, или лежать с закрытыми глазами, если не спится. Но Эдит сама со временем стала по ночам спать глубоко, так, что хоть ты в ладоши у нее над ухом играй, не проснется. А Кармиль научила Амелию ходить так тихо, что мыши и призраки, пожалуй, могли ей позавидовать.

Амелия выскользнула через приоткрытую дверь своей спальни, огромной и полупустой, с глубоким темным зеркалом над камином и расписным потолком, и тихо, представляя себя мышиной королевой, за которой, пританцовывая и придерживая лапками плащи и платья, сотканные из паутины, идет ее крошечная свита, пересекла гостиную – одну на троих. На узком диване прямо посередине спала, завернувшись в плед, Эдит, и Амелия чуть обернулась и приложила палец к губам, словно делала знак всем теням, текущим за ней, и всем мышам, которые были в ее воображении, тоже вести себя тише. В гостиной пахло розовой водой и пудрой, которой пользовалась Эдит, и еще шерстью и пылью от ее платья, брошенного на спинку дивана.

На минуту Амелии показалось, что из спальни Фредерики, дверь в которую была чуть приоткрыта, разнеслось не то покашливание, не то всхлип, и она замерла на месте, вытянувшись в струнку, и зажмурилась, надеясь так отвести от себя беду – и вся мышиная процессия, конечно, тоже застыла в тех позах, в которых была в этот момент. Но если Фредерика и кашляла или собиралась расхныкаться, делала она это во сне – и не стала продолжать, отвлекшись на что-нибудь более приятное, решила Амелия, к примеру, на очередной свой сон о сладостях и котятах – о чем еще могут видеть сны девочки в ее возрасте?

…о феях, вспомнила Амелия и содрогнулась, делая еще один осторожный шаг в сторону комнаты средней сестры. Об острых зубах и оленьих рогах, о болотной воде и пожарах, и еще о чудовищах, которые гонятся за тобой сквозь чащу…

– Ты чего не спишь? – прошипела Кармиль, когда Амелия нырнула к ней в кровать и обвила сестру замерзшими руками, пряча нос у нее в волосах. Пахло молоком и лавандой. – Ноги холодные, как у жабы.

Амелия пробурчала что-то насчет нерадивых слуг, которые, кажется, решили умертвить хозяев простудой.

– Глупости, – отмахнулась Кармиль сонно и поделилась с Амелией своим одеялом. – Эдит будет ругаться.

– Я сбегу раньше.

– Если кое-кто не разбудит ее в пять утра, – Кармиль поправила волосы, взъерошенные сестрой, и зевнула так сладко, как зевают только довольные жизнью люди и сытые кошки. – Опять кошмары?

– Замерзла, – соврала Амелия.

Они лежали лицом к лицу, подложив ладони под щеки, и в темноте смотрели друг на друга. Из-за приоткрытой двери доносилось громкое дыхание Эдит и тиканье часов, за окном выл ветер. От близости сестры Амелия пригрелась и почувствовала, как ее начало клонить в сон, но не успела прикрыть глаза, как Кармиль вдруг сказала – негромко и осторожно, словно боялась спугнуть свою мысль:

– Ты же поняла, к чему все идет?

Амелия покачала головой: «– Нет», – сказала она шепотом, чуть разомкнув губы.

Рука сестры легла ей на плечо – и погладила сквозь одеяла.

– Мы уедем отсюда. Я думаю, к зиме.

– Нет.

Амелия сама удивилась тому, как твердо это прозвучало.

– Уедем, – настойчиво сказала Кармиль. – Лорд Дамиан сказал нашей матушке, что ей не следует скрывать нас в глуши, что мы должны уже выйти в свет, ведь держать траур столько лет – это неуважение, – она зашептала быстро и едва ли не громко, так, что даже спохватилась и прикрыла рот, испугавшись не то сорвавшихся слов, не то самого звука своего голоса. Эдит в соседней комнате все так же спала.

– Ты подслушивала.

Это был не вопрос – утверждение, и Амелия даже не осуждала сестру.

– Конечно, глупая, ведь в отличие от тебя я не хочу зачахнуть здесь от простуды или старости, – хмыкнула Кармиль и заерзала. – Только не думай, что я тебе прямо сейчас все выложу, мне самой не терпится, но нужно подумать… Послушай, Амелия, этот дом – тюрьма, мы