Дом у озера Мистик - Кристин Ханна

Наконец Энни увидела впереди двухэтажный фермерский дом, обшитый досками, — дом, в котором она выросла. Он выглядел точно так, как ей помнилось: пятидесятилетнее строение с остроконечной крышей, выкрашенное в жемчужно-серый цвет с белой отделкой. Беленая веранда опоясывала весь дом, на каждом столбике висели в оплетках горшки с геранью. Над кирпичной трубой клубился и расползался в низком тумане дым.

За домом батальон старых деревьев охранял тайный пруд, окаймленный папоротником. Мох покрывал стволы деревьев и свисал между ветками, словно кружевные шали. Лужайка плавно спускалась к серебристой ленте ручья, где водился лосось. Энни помнила, что, если пойти по траве босиком в это время года, между пальцами будет хлюпать вода, а ручей будет издавать звуки, похожие на храп старика.

Она въехала на место для парковки за дровяным сараем и выключила двигатель. Взяв сумку, вышла из машины и направилась к дому.

Как только она позвонила, дверь распахнулась и перед ней предстал Большой Хэнк Борн — высокий мужчина под сто килограммов весом — ее отец. С секунду отец смотрел на дочь, не веря своим глазам. Потом на его лице через серебристо-белые усы и бороду пробилась улыбка.

— Энни, — проговорил отец своим рокочущим, зычным голосом.

Он раскинул руки, Энни бросилась в его объятия и спрятала лицо на его груди. От Хэнка пахло древесным дымом, мылом «Айриш спринг» и ирисками, которые он всегда носил в нагрудном кармане рабочей рубашки. От него пахло ее детством. Несколько мгновений Энни просто черпала успокоение в объятиях отца. Наконец она отстранилась.

— Привет, папа.

Она избегала встречаться с ним взглядом, опасаясь, что он увидит слезы в ее глазах.

— Энни, — повторил отец, только теперь в его голосе слышался невысказанный вопрос.

Она заставила себя встретиться с его испытующим взглядом. Для своих шестидесяти семи лет отец выглядел хорошо. Его глаза сохранили яркость и смотрели с любопытством молодого мужчины, хотя и были окружены морщинами. Отражение пережитых им испытаний появлялось на его лице лишь иногда и быстро исчезало, как тень, набежавшая на его морщинистое лицо, когда в дождливый день на впереди идущей машине загорался стоп-сигнал или когда сквозь туман пробивался бездушный вой сирены «скорой помощи».

Хэнк спрятал руку в шрамах, оставленных давным-давно безжалостными ножами лесопилки, в нагрудный карман джинсового комбинезона.

— Энни, ты одна?

Она поморщилась. Вопрос был с подтекстом. И было так много вариантов ответа.

Отец посмотрел на нее так пристально, что она почувствовала себя неуютно, словно он мог заглянуть в ее душу, увидеть большой дом на берегу Тихого океана, где ее муж сказал: «Энни, я тебя не люблю». Она коротко ответила:

— Натали в Лондоне.

— Я знаю. Я ждал, что ты позвонишь и сообщишь мне ее адрес. Я собирался ей кое-что послать.

— Она живет в семье, их фамилия Роберсон. Как я поняла, там каждый день льет как из ведра и…

— Энни Вирджиния, что случилось?

Энни не договорила, деваться было некуда — только идти вперед.

— Он… он от меня ушел.

От растерянности отец сразу стал выглядеть беспомощным.

— Что?

Ей хотелось сделать вид, что нечего волноваться, что это пустяк, что она достаточно сильная, чтобы с этим справиться. Но она снова почувствовала себя ребенком, потерянным и косноязычным.

— Что случилось? — встревоженно повторил отец.

Энни пожала плечами:

— История стара как мир. Ему сорок. А ей двадцать девять.

Морщинистое лицо Хэнка словно постарело в одну минуту.

— Ох, дорогая…

Энни видела, что он пытается найти слова, и видела тревогу в его глазах, когда он этих слов не нашел. Он подошел к ней и прижал к ее щеке сухую ладонь. На секунду прошлое вышло вперед, проскользнуло в настоящее, и Энни поняла, что они оба вспоминают другой день, много лет назад, когда Хэнк сообщил своей семилетней дочери, что произошел несчастный случай, и мамочка отправилась на небо.

«Дорогая, она ушла, она не вернется».

В затянувшемся молчании Хэнк обнял дочь. Она прижалась щекой к мягкой фланели его клетчатой рубашки. Ей хотелось попросить у него совета, услышать какую-нибудь успокаивающую мудрость, которую она могла бы взять с собой в свою одинокую спальню и держаться за нее. Но у них были не такие отношения. Хэнк всегда чувствовал себя не в своей тарелке, когда от него требовался мудрый отцовский совет.

— Он вернется, — тихо сказал он. — Мужчины порой бывают чертовски глупыми. Но Блейк поймет, что он натворил, и вернется, будет умолять тебя дать ему второй шанс.

— Ох, папа, хочется в это верить.

Хэнк улыбнулся, явно ободренный тем, как подействовали на дочь его слова.

— Поверь мне, Энни, этот мужчина тебя любит. Я это понял, еще когда увидел его впервые. Я знал, что ты была слишком молода, чтобы выходить замуж, но ты была разумной девушкой, и я сказал себе: «Вот парень, который позаботится о моей дочери». Он вернется. А теперь, как насчет того, чтобы расположиться в твоей прежней спальне, а потом достать старую шахматную доску?

— Это было бы прекрасно.

Отец взял ее за руку. Они вместе прошли через гостиную и поднялись по шаткой лестнице на второй этаж. У комнаты Энни Хэнк остановился, повернул ручку и толкнул дверь. Золотисто-желтые обои на стенах были освещены последними лучами заходящего солнца. Цветочный рисунок на обоях, выбранный когда-то давным-давно любящей матерью, был явно детским, но ни Энни, ни Хэнк не стали ничего менять. Даже когда Энни уже вышла из детского возраста, им и в голову не приходило отодрать старые обои. В комнате господствовала белая железная двуспальная кровать, застеленная желтыми и белыми стегаными одеялами. Рядом с узким окном стояло плетеное кресло-качалка. Отец сделал его к тринадцатому дню рождения Энни. «Ты уже большая, — сказал он тогда, — тебе нужно взрослое кресло». В юности Энни провела в этом кресле много времени, глядя за окно, когда не спалось, вырезая из журнала для подростков фотографии знаменитостей, сочиняя восторженные письма киноактерам и мечтая о мужчине, за которого она когда-нибудь выйдет замуж.

«Он вернется». Она куталась в слова Хэнка, как в шаль, отгораживаясь ими от мрачных мыслей. Она отчаянно хотела, чтобы отец оказался прав. Потому что, если он ошибся, если Блейк не вернется, Энни не представляла, что ей делать и где ее место.