Наш необъятный океан - Штефани Сантер

Латте без кофеина и с овсяным молоком. Практически эквивалент белого холста. Намекает на определенный темперамент. А вернее, на полное его отсутствие. С самого начала было ясно, что Эми выберет нечто в этом духе.

Я заказываю себе двойной эспрессо и бейгл с лососем, которые Эми комментирует звуком, напоминающим закамуфлированное «фи». Во всяком случае, я так его интерпретирую. Вопрошающе смотрю на девушку. Она делает вид, будто ничего не произошло, и снова ставит барную карту в держатель на столе. Не исключено, что девушке просто нужно было откашляться – после того как долго говорила в режиме нон-стоп.

Официантка бормочет что-то с одобрением, вписывает наши заказы в блокнот огрызком карандаша и, прошелестев мимо столика, удаляется.

– На чем мы остановились? – Я откидываюсь на спинку стула и вытягиваю ноги, стараясь не задеть ступни Эми.

– Конечно, у меня есть кое-какие идеи, – говорит она, возвращая на лицо дежурную улыбку. – Просто я хотела предоставить тебе свободу действий на тот случай, если…

– Пропускаю вперед даму.

Эми прищуривает глаза – радужный медно-медовый калейдоскоп. В душе наверняка сейчас проклинает меня последними словами.

– Ладно, – сдается она. – В общем, февральский спецвыпуск выходит в свет четырнадцатого февраля. В День святого Валентина. И потому целиком посвящен любви.

– И кто такое читает?

– Я тоже не знаю, – отвечает она с наигранным оживлением. – Тема выпуска – не моя идея, но никакого клише нет. Можно предложить что-то совершенно новое, если ты пожелаешь.

– Ага. Например?

Эми достает записную книжку, переворачивает ее и, скользнув по мне взглядом, торопливо раскрывает. Я ухмыляюсь, потому что успел рассмотреть на обложке диснеевский стикер.

– День святого Валентина… – Она прикрывает ладонью открытую страницу, на которой… на которой, похоже, ничего нет! Неужели импровизирует? – Мы могли бы внести революционные изменения в трактовку праздника. Каждый год люди говорят о любви, прославляют ее…

– Но… э‐э… в день влюбленных вроде бы так и должно быть, верно?

– Да. Однако говорят, как правило, о любви к другому человеку. А для этого в году и без того достаточно дней. День дружбы… – Эми задумчиво поднимает руку и начинает загибать пальцы. – День братьев и сестер. День матери. – А страница записной книжки и правда пустая! – День отца…

– Ближе к делу.

– Нечестно, что четырнадцатое февраля отмечают именно так. Получается, люди, которые на данный момент не состоят в отношениях, обделены. Поэтому можно для разнообразия написать о любви к вещам, доступным любому. Ты меня понимаешь?

– Нет.

Эми проглатывает возглас разочарования.

– Например, о любви… к еде.

Я прыскаю от смеха. Эми ко мне не присоединяется, и я прилагаю усилия, чтобы вновь стать серьезным.

– Ты хочешь на месяц заделаться ресторанным критиком? На месяц любви? Охренеть. Эми, кто разбил тебе сердце?

Официантка в очередной раз спасает ее, выбрав именно этот момент, чтобы принести заказ.

Эми поспешно делает глоток латте и, судя по всему, обжигает язык, потому что отставляет чашку подальше.

– Это всего лишь предложение. – Фальшивая улыбка исчезла.

– Я тоже против всякой ненужной хренотени, – с нажимом говорю я. – Однако твоя идея… все равно что отменить Рождество, а взамен учредить День носка.

– Что?

– Очень многие люди получают в подарок носки. Следовательно, в День носка они больше не испытают разочарования, – поясняю я. – А с едой однозначно полная чушь. К тому же я никогда не рисую бургеры.

– А кто разбил сердце тебе? – Приторно-любезная «журналистка «Старбакса» и латте» исчезла. Напротив сидит хищница и смотрит на меня вызывающе. Причем я понятия не имею, куда она клонит. – Почему ты закрасил песочные часы с разбитыми сердечками? – Она снова вонзает зубы.

– Ты что-то перепутала, – отвечаю я невозмутимо, хотя на самом деле уже взвинчен до предела. – У нас тут не интервью. Я вообще не даю интервью! – Тем более «Статусу». Я разжимаю кулак, и на стол сыплются обрывки бумаги – все, что осталось от карты бронирования.

А затем события начинают развиваться стремительно.

Мы одновременно замечаем перед окном фотографов. Не знаю, что на меня нашло? Вместо того чтобы немедленно сматываться, я хватаю Эми за руку и тащу за собой. Отступаю в сторону туалетов и запираю дверь изнутри. Лишь затем разворачиваюсь к девушке. Она испуганно пятится назад – я очень страшен в гневе.

Эми судорожно сжимает в руке свою записную книжку. С обложки мне ухмыляется Ариэль; не будь Эми блондинистее самой Барби, они бы даже в чем-то походили друг на дружку. Огромные глаза, полные губы. Губы, которые она безмолвно открывает и закрывает, словно рыба.

Гляжу на нее сверху вниз. Намного ниже меня ростом, на вид совершенно безобидная. От таких обычно меньше всего ждешь подставы.

– Что это значит, черт возьми? – цежу я сквозь зубы.

– Не знаю…

– Что вообще происходит? Перестань мне врать, мерзавка! – Пожалуй, я говорю слишком громко. А вдруг за дверью кто-то стоит? Выжидаю пару секунд, пока схлынет паника и я смогу обходиться без крика. – Эту подлянку устроил «Статус»? Откуда здесь взялись камеры? Совершенно случайно, да? Если ты единственная, кто знал, что я сегодня буду здесь…

Эми старается протиснуться мимо меня к выходу; я хватаю ее за плечо и втаскиваю обратно.

Она массирует руку. Я провожу ладонью по волосам. Пять лет! Пять лет я жил невидимкой. И ни разу меня не преследовали папарацци. Конечно, существуют фото, на которых я на фоне стены держу в руках баллончик с краской, и впоследствии меня идентифицируют как автора, потому что я нацарапал в нижнем углу свое имя или запостил готовую картину в интернете. Но именно потому я никогда не работаю днем. Не желаю, чтобы меня видели! Не выношу публичности!

Неужели «Статус» настолько охренел, что решил отдать меня на растерзание шакалам?

– Ты подписывала соглашение о конфиденциальности или..?

Глаза Эми становятся еще больше. Впрочем, ответить она не успевает – в моем кармане вибрирует телефон. Должно быть, Льюис. Я достаю трубку, бросаю взгляд на экран, чтобы убедиться наверняка, и принимаю звонок.

– Эзра, у нас проблема.

– Похоже, да, – отвечаю я и опять смотрю в глаза Эми. Жаль, она не может прочесть мои мысли, иначе поняла бы, что натворила.

– Подписала, – шепчет Эми. Ее лицо утратило краски. Исчез румянец на щеках, усеянных веснушками. Побледнела, как латте с овсяным молоком. Вероятно, потому, что ей прекрасно известно, какими последствиями грозит нарушение чертова документа.

– Подписала, – подтверждает Льюис. – Тем не менее ситуация такова.

– Вот как? А с чего эта ситуация вообще возникла? Как случилось, что перед дверью толпятся папарацци? Кто знал о нашей встрече? – угрожающе шиплю я в телефон, и Эми вздрагивает, будто застигнутая на месте преступления.

– Кому ты проболталась? – спрашиваю я девушку. Совершенно очевидно, что виновата она.

– Никому. Никто не знал. Ну, то есть… кроме Ричарда. И подруги, с которой мы вдвоем снимаем квартиру. Однако я никому не говорила, где именно мы встречаемся. Эзра, клянусь,