Сломанная любовь - Евсения Медведева

– Прости…

Зарылась в спальник и прижалась к стенке, пытаясь согреть свои руки дыханием. Все к чертям полетело. И здравомыслие, и броня, которые, казалось, я выработала за годы, что мы не виделись, но Королёв не знает преград. Аллергия у него на препятствия, потому как чем сложнее цель – тем слаще победа. Сладкая… Я была его сладкой победой, превратившейся в бочку дёгтя. Этого и не может простить. А мне и не нужно его прощение, потому что он и его семейка дерьма в мою жизнь тоже доставили вагон. Но я справилась, и сына вытащила на себе, поэтому не пущу к себе! Хватит! Эх… Ещё бы телу это объяснить, потому что если мозг стал забывать, то тело до сих пор помнит жар его касаний. Оттого и ноет сейчас, отчаянно моля вернуться на тот пирс, чтобы вновь ощутить себя любимой, желанной и счастливой…

Тент палатки, к которому я прижималась стал натягиваться, а в тусклом свете стал различаться контур мужской ладони. Он словно пытался ощутить меня через ткань. Рука по инерции дёрнулась и прижалась. Даже сквозь холодную ткань ощущала его жар и мелкую дрожь. Тихий шепот точным ударом влетел в моё рассыпающееся от воспоминаний сердце, выбивая слезы отчаянья.

– Олька Сладкова…

Я попалась, и капкан захлопнулся, вот только пойму я это слишком поздно…

Глава 6.

Глава 6.

Остановилась у детской качели, вцепившись в металлическую перекладину. Старая облупившаяся краска врезалась в кожу ладоней, но мне было не больно. По сравнению с тем, что происходило внутри, боль физическая казалась ерундой.

Подняла голову, пытаясь найти окна своей комнаты. Я не была дома восемь лет. А если бы бабушка не свалилась с температурой, и сегодня бы не пошла. Страшно было. До жути страшно!

Выдохнула и опустилась на треснувшее деревянное сидение качели, судорожно оборачиваясь. Искала перемены, но двор будто замер, а временную пропасть в восемь лет выдавала лишь ветхость, что бросалась в глаза. Все словно вымерло, лишилось детского крика, скрипа качелей и глухих ударов мяча о баскетбольный щит.

Я была совсем маленькой, когда отца перевели в местное НИИ. Помню, как впервые оказалась в подъезде кооперативного дома: красивая лестница с резным деревянным поручнем, широкие ступеньки и густой запах парфюма. Здесь не было запаха хлорки и тушеной капусты, что просто душил в нашей коммуналке, все было иначе. Мама радовалась, ходила в туфлях по лакированному паркету, наслаждаясь эхом от удара каблучков. Папа поправлял очки, осматривая свой будущий кабинет, а я стояла на пороге, сжимала в руках медведя, боясь испачкать зеркальную поверхность чистого пола. Все было другим! Ни окрашенных зеленой краской стен, ни разбухших дверей с многослойным слоем краски, что осыпалась от каждого громкого звука, и даже паутины бельевых веревок под самым потолком тоже не было.

Сердцебиение замедлилось, паника будто отступала, позволяя мыслить трезво. Я даже улыбнулась, заметив заросшую кустарником тропинку к детскому садику, что стоял по соседству со школой, куда я пошла в первый класс.

Все моя жизнь была завязана на этом дворе. Три дороги: сад, школа и дом. Помню, как радовалась, когда мне удалось уговорить маму отпустить меня на кружок танцев, что открылся в нашем доме культуры. Она бы никогда не отпустила, если бы не моя подруга Настя, а вернее, её мать, что сжалилась надо мной. Мама очень уважала тётю Зину Токареву, это я сейчас понимаю, что не уважать её попросту было нельзя, потому что муж её был начальником моего отца. Мама тогда сдалась, а у меня появилась еще одна дорожка. Новая, неизвестная, но такая привлекательная.

Ждала вечера, чтобы пробежаться вдоль берёзовой рощицы в сторону ДК, где можно было громко смеяться и веселиться, не боясь строгого взгляда. Там я и познакомилась со своей лучшей подругой. Катерина танцевала так, что у нас дух захватывало. Она заигрывала с музыкой, погружая всех присутствующих в густой туман зависти. Всех, но не меня. Я просто млела от худенькой блондинки, что сотрясала зал своим звонким смехом. А потом и вовсе оказалось, что наши бабушки дружат уже очень много лет и даже живут через забор. Нам суждено было сдружиться, и даже разница в возрасте не стала помехой.

Я вздрогнула, будто стряхнула пелену детских воспоминаний и, сделав над собой усилие, оттолкнулась и пошла к подъезду.

– Олюшка, детка, – раздалось справа, когда я вбежала по ступенькам.

– Галина Павловна, – на выдохе прошептала я, столкнувшись взглядом с бывшим завучем. – Здравствуйте.

– Какая красотка, – театрально заохала женщина, поправляя свои всё такие же ядрено-рыжие кудри, сколотые на затылке шпильками. – А в школе-то гадким утенком была. Как сейчас помню: маленькая, волосики жиденькие, глаза испуганные, а худющая какая – смотреть страшно было.

– А вы тоже не изменились, – язык прикусила, лишь бы не сорваться и не наговорить вредной женщине гадостей. Знала, что матери расскажет, они еще в школе сдружились. Вместе позорили меня перед всем классом, вместе в театр ходили, вместе кости родителям перемывали на нашей кухне, этакий идеальный купаж яда.

– Стараюсь, – наигранно рассмеялась она. – Мать сказала, ты все по загранкам катаешься, поэтому и не появляешься. Все же нашла время, чтобы стариков навестить?

– Точно, в гости, – процедила и скрылась в подъезде, даже забыв попрощаться.

Ушла, так сказать, в заграничном стиле, чтобы не рассмеяться в лицо этой «милой» женщине. Значит, матушка тут щедро кормит сказками всех интересующихся, неплохо. А в словах «ГалиныБланки», как ее за глаза называли в школе, было здравое зерно. Не домой я иду, а в гости. Поэтому и относиться к этому нужно точно так же. Остановилась между этажами, чтобы отдышаться и не выдать своего смятения. Но, как только подошла к знакомой двери, обитой коричневым дерматином, сердце снова пустилось в пляс.

Сжимала в руках ключи, что по привычке хранила столько лет, но воспользоваться ими так и не решилась, поэтому робко ткнула в клавишу дверного звонка.

– Михаи-и-ил! Не смей подходить к дверям, – раздалось протяжное предупреждение, слышное на всю лестничную площадку. Голос матери невозможно было заглушить, перекричать, не услышать или просто перепутать. Он такой один: властный, громкий и устрашающий. Вот всяком случае мне так казалось в детстве. – Ольга, здравствуй…

– Здравствуй, мамочка…

Заученная мантрой фраза вылетела, как только распахнулась дверь, и в