Измена. Я сам всё разрушил - Аня Дарк

— Это снимок, — поясняет незваная гостья. — Первое фото моего малыша, — во взгляде Веры искрится умиление, от которого я до хруста сжимаю челюсти. — Я подарю его отцу. Будущему папе, — поясняет она.

— И кому же? — непонимающе хлопает ресницами моя жена.

На ее лице застыла улыбка. Она почти поняла. Почти догадалась. Но это слишком отвратительно, чтобы быть правдой.

— Прости меня, Вера, — хриплю в сжатые в молящем жесте ладони.

Она лишь на миг переводит взгляд на меня и снова смотрит на Иру. И это всё. Уголки губ медленно ползут вниз, брови дергаются и сходятся на переносице. Уверен, если сейчас коснусь ее, она рассыпется. Будто за мгновение сгорела, по случайности сохранив облик.

— Держи, Филатов, — ощущаю, как плеча касается рамка. — Это твоё.

Нет. Моё сидит напротив и умирает. А я ничего не могу с этим поделать. Ничего уже не изменить. И мои утешения ей точно не нужны. Как и я. Больше не нужен. Ни ей. Ни самому себе.

Вера медленно поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами. В ее глазах такая боль, что меня режет на части, рвет на куски. Гореть мне в аду вечность за этот грех.

Глупо, но я молю ее о прощении, бормоча эти слова как на заевшей пленке. Сам не понимаю вслух или в мыслях, но она слышит. И отрицательно крутит головой. Не простит. Никогда.

Вздрагиваем одновременно от резких взрывов за окнами.

Двенадцать.

Новый год. Новая жизнь.

Только я в старую хочу. Землю готов ради этого жрать. Но… не поможет. Не поможет.

15. Я не умею

Развод прошёл тихо. Без истерик, криков, ругани. Хотя лучше бы было так. Пусть бы выплеснула на меня гнев и обиду, чем беззвучно плакала, глядя на меня так, что хотелось сброситься со скалы.

Вера погасла. Потухла, как лампочка. Ещё вчера сияла светом, а сегодня пуста. Все нити порваны. Свет погас.

Хотя нет. Это я ее разбил. С размаху швырнул о землю и безжалостно придавил пяткой, разрушая ее в крошку. Только не подумал, что сам в этот момент был босым. Ее осколки впились в кожу, проникли в плоть. Их никогда не извлечь. Они так и будут всю жизнь блуждать в моем теле, причиняя боль. Пока не настигнут цели — моего грязного, гнилого сердца. И, может, тогда, воссоединившись с ее частичками, оно сможет обрести покой.

А пока я обречен на жалкое, никчёмное существование.

Ушел из нашей квартиры я в тот же день. Точнее, ночь. Пару дней перекантовался у друга, потом снял квартиру. Несколько раз приходил к жене с намерением поговорить, но каждый раз нарывался на ее полные боли глаза и понимал: не выслушает, не сможет. Уходил, чтобы потом снова прийти.

Зато эмоционально меня встречала дочь. Вот она и кричала, и колотила, и истерила. Прогоняла с порога и называла тем, кем я являюсь на самом деле.

Предатель. Я предатель.

Поговорить нам с Верой удалось только после развода. Я встретил ее после работы у подъезда, а она просто не прогнала. Даже не посмотрела, просто прошла мимо. Я направился следом. Она знала, что я рядом, и не прогоняла. Зашла в квартиру и дверь не закрыла. Юркнул за ней, пока не заперлась. Устало сняла верхнюю одежду, обувь и пошла на кухню.

Похудела. Сильно. Грудь словно свинцом изрешетило от этой картины. Чувство вины сдавливает горло, противно звеня в ушах.

Вера стоит у окна. Смотрит вдаль. Долго не решаюсь, но всё же подхожу к ней, оставляя расстояние между нами в полметра. Хочу обнять, но не имею права. Только если…

— Я никогда не прощу тебя, — тушит последний тлеющий уголек надежды. — Никогда.

На этом слове она поворачивается и твердо смотрит мне в глаза. Лишь на секунду вижу в них боль, словно зрачки-стеклышки пошли трещинами. Затем снова твердость и уверенность.

— Что… мне делать, Вер? — в носу неприятно щекочет, а к горлу подпирает колючий ком, раздирая ткани. — Что. Мне. Делать? — голос ломается и переходит на шёпот. — Скажи.

Щеки обжигают горячие капли. Шмыгаю носом. Но мне не стыдно. Перед ней не стыдно.

— Не знаю, — едва заметно крутит головой из стороны в сторону, поджимая дрожащие губы. — Живи? — из ее глаз катятся слезы. — Просто без нас.

— Я не умею… без вас, — хриплю и шумно втягиваю воздух.

— Придется научиться, — выдавливает она с трудом и судорожно вытирает влагу со щек.

Пользуюсь моментом и нагло сгребаю ее в объятия. Такие сильные, что она и пошевелиться не в силах, не то чтобы оттолкнуть меня. И словно весь мир в этот момент в моих руках. Иллюзия, что она снова моя. Да, плачет, да проклинает, да ненавидит, но моя. Сейчас моя.

Широко раскрытым ртом приникаю к ее макушке, будто сожрать хочу. Дышу ее волосами. Прирастаю к ней, чтобы никто не смог разорвать. Сжимаю пальцами хрупкие плечи, а под ладонями содрогается ее истерика, которую я, наконец, смог вытащить наружу, оголить.

— Мы больше не вместе, — слышу сиплый, приглушенный голос, но не отвечаю, лишь мотаю головой в отрицании. — Мы не семья, — с давлением лихорадочно глажу спину. — Чужие. Я не люблю тебя.

Замираю. Каменею от этих, казалось бы, логичных в нашей ситуации слов. Но не могу принять их. Поэтому сам отрываю от себя уже бывшую жену, но лишь для того, чтобы, обхватив ее голову руками, утонуть в бездонных, полных слез глазах.

— Повтори, — выдавливаю с трудом.

— Я не люблю тебя, — произносит, а я всматриваюсь в каждую прожилку, каждую точечку в ее зрачках. — Я любила иллюзию. Несуществующего человека. Он не лгал мне. Не изменял, — с болью шипит она. — Ты не он. Ты чужой. Уходи, — так и не дышу, не могу, лишь скулю, как подыхающий зверь. — Уходи!

И я отпускаю ее. Свою Веру. Свою жену. И ухожу. Но, сделав пару шагов, останавливаюсь и, не поворачивая головы, спрашиваю.

— Что я могу сделать для вас? — спрашиваю глухо.

— Уезжай. Оставь нас. Не мешай мне пытаться выжить.

Киваю и ухожу. Покидаю родной город. И тоже пытаюсь выжить.

Эпилог

Иду по родным, до боли знакомым улицам. Сколько я здесь не был? Года три? Да.