Предатель. В Новый год без меня - Анна Риман

Молчание снова сомкнулось. Я поняла, что если сейчас замолчу, взорвусь.

— Ты меня остановил, — выдавила я глухо. — Ты вообще понимаешь, что я хотела сделать?

— Понимаю, — повторил он. Точно так же, как там, у леса. Без оттенков.

Я сжала папку так, что края впились в ладони.

— Тогда давай действовать, — потребовала я. — Сейчас. Вернёмся. Или ты идешь туда. Или я. Но вот так просто уехать — нет.

Он резко свернул на обочину.

Не тормозил в пол. Просто остановился. Включил аварийку и повернулся ко мне.

— Дай папку.

— Что?

— Папку, Алина.

Я машинально прижала её к себе.

— Нет.

Он не повысил голос. Даже не потянулся.

— Давай.

В его тоне не было просьбы. И это почему-то выбило сильнее, чем если бы он рявкнул.

Я колебалась секунду. Потом протянула.

Он открыл её сразу. Не листал долго. Пара страниц — достаточно. Его взгляд стал ещё более холодным.

— Всё? — спросила я. — Из-за этого меня чуть не забрали. Из-за этого он исчез. Из-за этого ты…

— Здесь ничего нет, — перебил он.

— Что значит — нет?

Он развернул папку ко мне. Я увидела знакомые листы — договор, приложения, копии. Ничего нового. Ничего опасного. Ничего, ради чего стоило так паниковать.

— Это пустышка, — сказал он. — Тебя использовали как шум. Пока ты отвлекала на себя Гаджиева и меня, они выводили деньги.

В голове стало тихо.

— Он… знал? — спросила я.

— Он рассчитывал, что ты не выберешься, — ответил Тимур.

Я сглотнула.

— Тогда кто она?

Он завёл двигатель и поехал дальше, будто продолжал мысль, начатую раньше.

— Та женщина в домике, — сказал он, не глядя на меня, — дочь Гаджиев.

Я не сразу поняла.

Потом сложилось всё. Слишком быстро. Слишком ясно.

— Подожди… — выдохнула я. — Ты хочешь сказать…

— Я хочу сказать, что ты была прикрытием, — отрезал он. — А они играли вдвоем.

Он замолчал.

И это молчание было другим. Не давящим. Думающим.

Мы ехали. Минуту. Две. Пять. Лес редел, дорога уходила вниз, связь всё ещё не ловила.

Во мне поднималось что-то новое. Не истерика. Не ревность. Холодная злость.

— Ты знал? — спросила я.

— Нет, — сказал он честно. — Я ехал сюда за другим.

— За чем?

Он не ответил сразу.

— За тем, что мне должны, — произнес он. — И за тем, чтобы один человек больше не ломал жизни.

Я усмехнулась.

— Меня он уже сломал.

— Я знаю, — подтвердил Тимур. — Поэтому дальше ты молчишь. Мне нужно понять, во что мы вляпались.

Я замолчала.

Не потому что согласилась. Потому что вдруг стало нечего говорить. Все слова, которые крутились на языке, обвинения, вопросы, злость, — рассыпались, как стекло под ногами. Слишком много трещин. Слишком много правды сразу.

Я смотрела в лобовое стекло и ловила себя на странном ощущении пустоты. Как будто внутри выдернули не сердце — опору. То, на что я опиралась, когда соглашалась, верила, помогала. Домик. Папка. «Мы». Всё это оказалось декорацией. Шумом. Приманкой.

Машина шла ровно. Дорога тянулась вперед, чужая, незнакомая. Ни указателей, ни привычных ориентиров. Лишь лес и утро, в котором я больше не понимала, где моё место.

И только тогда до меня дошло.

Я не знаю, куда мы едем. Повернулась к нему.

— Ты куда меня везешь?

Глава 12

Тимур не ответил сразу.

Руль дернулся — резко, уверенно, будто решение было принято ещё до моего вопроса. Машину развернуло на узкой дороге, снег хрустнул под колёсами, меня бросило в сторону.

— Ты что делаешь?! — вырвалось у меня. — Ты… ты совсем?!

Он молчал, глядя вперёд. Ни злости, ни оправданий. Только сжатая челюсть и руки на руле.

— Высади меня, — прошипела я уже громче. — Сейчас же. Я не поеду с тобой неизвестно куда!

— Не поедешь, значит, пойдёшь, — спокойно ответил он. — Пешком. По лесу. На морозе.

Я задохнулась от возмущения.

— Ты сумасшедший! Я вообще не обязана…

— Ты устала, — перебил он. — И я устал.

Он наконец повернул голову. Взгляд был короткий, не обвиняющий.

— Я всю ночь за рулём, Алина, — сказал он ровно. — Хочешь, чтобы я продолжал так ехать? Тогда давай, поедем дальше без остановки. Посмотрим, где я усну — на трассе или на повороте.

Я замолчала.

Слова застряли где-то в горле. Потому что он был прав, я и сама держалась только на злости и остатках силы воли.

— И что ты предлагаешь? — выдавила я.

— Переждать, — произнес он. — Час. Два. Пока я не начну видеть дорогу двойной.

— Переждать где? — я почувствовала, как внутри поднимается новая волна паники. — Здесь? Рядом с ним? Ты… ты хочешь, чтобы мы…

— Я хочу, чтобы ты успокоилась и не раздувала из всего трагедии, — отрезал он. И уже спокойнее добавил: — В соседнем комплексе. В пешей доступности. Но не здесь.

Он свернул с главной дороги на проселок. Лес уплотнился, деревья стали ближе к обочине, а снег чище, будто его никто не трогал. Впереди мелькнули редкие огни — еще одна череда домиков у озера.

— Мы были не здесь, — произнесла я, скорее себе, чем ему.

— Я могу отличить, — сухо бросил он.

Комплекс оказался больше — несколько строений, домики рядами, парковка, сторожка с веселыми огоньками на окнах. На воротах — табличка с красочным названием, праздничным, будто здесь уже встречали Новый год с шампанским и гирляндами.

Тимур остановился у администрации. Не подъехал близко — оставил машину чуть в стороне, так, чтобы видеть въезд и дорогу назад. Заглушил двигатель и секунду просто наблюдал, глядя в зеркало.

— Сиди, — велел мне.

— Я не…

— Сиди.

Он вышел.

Я осталась одна, с папкой на коленях и пустотой в груди. За окном еще было утро, но свет не приносил облегчения. Он только показывал, что всё это происходит наяву.

Тимур вернулся быстро. На лице — ни раздражения, ни удовлетворения.

— Почти всё забито, — заявил он. — Новый год.

— Я же говорила, — прошептала я, сама не понимая, чего я добиваюсь, чтобы он признал, что ошибся?

Он открыл дверцу, наклонился в салон.

— Остался один домик. Маленький.

— Отлично, — выдохнула я с горьким смешком. — И где я буду? В коридоре?

Он не ответил.

Мы вошли в администрацию вместе.

Внутри было тепло и пахло кофе с корицей. У окна стояла маленькая ёлка в пластиковом ведре, обмотанная гирляндой, которая мигала лениво, но весело. На стойке разместилась банка с мандаринами и табличка «С Новым годом!», написанная фломастером.

За стойкой сидела женщина лет сорока, в красном свитере с оленями. Лицо у нее было спокойное, но уставшее, как у человека, который за последние сутки принял