Не ссорьтесь, девочки! - Ануш Варданян

— Н-да? Интересно, а что модно?

— Не могу ответить на этот вопрос. Но что сейчас не модно, точно могу сказать.

— О’кей. Расскажешь как-нибудь, — то ли обещает, то ли угрожает Соня.

— А кофе как обычно? — спрашивает официантка.

Нонна задумчиво разглядывает пирожные в витрине:

— А какой я пью обычно?

— Американо с лимоном.

— Надо же, никогда не замечала…

— Все видим, все примечаем, — грозит пальчиком Лосева.

Девушки отходят от стойки со своими чашками и тарелками, а Лосева неожиданно вспоминает и кричит им вслед, громко, на все кафе:

— Вот, кстати, пиво пить не модно. Не верьте рекламе.

— Тоже мне открытие, — бурчит Юля.

А Нонна, обернувшись, отвечает Лосевой:

— Не модно верить рекламе.

В кафе раздаются аплодисменты.

В этом кафе уже года два проходила часть их жизни. Здесь можно было поглазеть на Невский через большущее окно, выпить хорошего кофе, а главное — обсудить животрепещущие свои проблемы. Когда Соне на мобильный звонил муж Жорик, всегда можно было заявить:

— У меня встреча.

Когда Юльку доставала здесь Овчарка, она томно сообщала, что находится в гуще современной жизни и ведет дневник наблюдений — кто во что одет, ведь мода начинается в таких вот местах.

Когда подругам звонила Нонкина маман и требовала найти дочь, потому что ей срочно понадобился телефон мастера по ремонту холодильников, Нонна просила передать:

— Скажите ей, что я на теневой стороне Луны.

И, в общем-то, была права. Ведь что такое кафе? Не что иное, как остановка в пути. Двадцать минут в оазисе — передохнуть и снова пуститься в дорогу.

Столик в углу кафе у большого окна, откуда хорошо просматривается Невский проспект. Девчонки привычно переругиваются. Тему задает Нонна:

— Только, девочки, у меня времени мало. Мне к Мише надо, биологию с ним учить.

Подхватывает Юля:

— У тебя аттестат имеется уже? Да? Нет? Ошибаюсь?

Развивает Соня:

— Действительно, большой мальчик, сам справится.

— Не могу я так, — обижается Нонна.

Юля вызывающе чавкает жвачкой.

— А что так?

— Да выплюнь ты свою жвачку. Как корова, честное слово, — Нонка понимает, что в покое ее не оставят.

— Сама ты корова, — Юля достает изо рта жвачку и демонстративно прилепляет ее к столу. Нонна отлепляет и бросает ее в пепельницу.

— Я мать. Я должна быть рядом, помогать…

— Да он сам тебе уже должен помогать.

— Вот роди ребенка, и я на тебя посмотрю…

— А, для того, чтобы ты злорадствовала, да? Ненавижу детей, — Юлька морщится и решает привлечь Соню к спору о жизненных ценностях: — А я знаю, почему она с Мишкой так носится.

Соня корчит ужасные рожи, только чтобы Юля заткнулась, но ту уже несет.

— И почему же? — угрожающе спрашивает Нонна.

Но Юля по-прежнему обращается к Соне. Она точно знает, что так скорее уколет подругу:

— Да она в Мишке своего мужа сбежавшего видит! Этого своего инженера человеческих душ. Первый раз вижу, чтобы в человеке сочетались карьерист и бабник.

Нонна пожимает плечами. Скандала не получается.

— Что, разве не так? — настаивает Юля, решившая, видимо, выяснить этот вопрос раз и навсегда.

Нонна обстоятельно растолковывает:

— Вот Америку открыла. Многие карьеристы — бабники, это им как раз в работе помогает.

— То-то же.

Соня устала слушать их перепалку, к тому же она съела уже два жирных пирожных и почувствовала, что ее тошнит:

— Не ссорьтесь, девочки! На самом деле мне тоже надо торопиться, а то мой благоверный меня на горох поставит. Он какую-то новую передачу затеял. Я ему нужна.

— Горох перебирать? — осторожно поинтересовалась Нонна.

Ну что ей ответить? Что не так-то она ему и нужна, что лежит он сейчас на разобранном, а по всей видимости, не убранном с утра диване и щелкает пультом, перескакивая с канала на канал. И что на его лице с тонкими, как будто траченными молью, чертами отражаются только разноцветные блики чужих фильмов и передач. А когда она выходила за него два года назад, казалось — отражается недюжинный интеллект и свет будущей славы. Каким-то образом он умудрился заверить Соню, что вот-вот снимет гениальный фильм и прославится, а она, дуреха, поверила и ждала. А сейчас она зуб дает, а также руку на отсечение может предложить, что он прикладывается к бутылке пива и плюется в телевизор. На полу еще пара бутылок и одна уже пустая, рядом с мемуарами Кокто и фотоальбомом Лени Рифеншталь. И что самое гадкое, об этом знают и Юля, и Нонна. Но Юлька продолжает бушевать:

— Горох! На твоем месте я бы этот горох затолкала в его вислый зад.

— Спокойнее, — Нонна, как обычно в конфликтных ситуациях, выступает миротворицей.

— Спокойнее… — ворчит Юля. — Спокойнее.

— Да чего это ты разбушевалась сегодня? — удивляется Соня.

— У нее приступ феминизма, — объясняет Нонна. — Мужчин проклинает.

— Нет, а почему он ее контролирует? Деньги в дом приносит она. Работу этому кудеснику голубого экрана ищет она. Да еще и родственников всех содержит.

На протяжении Юлиной тирады Соня загибает пальцы, фиксируя свои достоинства.

— И приступ правдивости, — замечает она, кивая.

Нонна нацелилась было на Сонькино пирожное, но решила сначала прекратить диспут:

— Я только хотела тебе напомнить, что мать, отец, дети, мужья — это не родственники, это родные и близкие. Очень близкие люди…

А Юлька сама неожиданным образом заканчивает пререкания:

— Ну, поскольку моя близкая мамочка довольно далеко, в маленьком северном городке Торонто, то, значит, вы мои близкие.

— Это что-то новенькое, — цокает языком Соня.

Нонна кивает:

— И приступ любви к ближним…

— Дуры. Меня завтра с работы уволят, а они все языками чешут. Готовьтесь содержать…

— Тебя содержать нетрудно — одна маковая росинка в день и пару зернышек.

— Не уволят. Блин! Ничего не слышу от этой музыки, — Соня ищет взглядом кого-нибудь из официантов: — Девочки, нельзя эту музыку потише сделать, а то мы оглохнем тут? — и снова уверяет подругу: — За эти гроши где они найдут еще одну такую идиотку.

— Да, не для всех работа — хобби.

Нонна одобрительно кивает:

— Самокритично. Воропаев твой на тебе столько денег сделал, столько твоих идей украл, что, если бы за плагиат сроки давали, он бы с пожизненного не вышел. «Ваша кожа — ваша одежда» — это же твоя идея.