Портрет второй жены - Анна Берсенева

«Не было бы счастья, да несчастье помогло», – думала Лиза в тот ясный августовский день, когда Юра наконец забрал ее из больницы.

– Безобразие! – неустанно ругала ее заведующая клиникой, маленькая женщина с интеллигентным и серьезным лицом. – Ты, здоровая молодая женщина, сама довела себя до такого состояния! Как можно, будучи беременной, не спать, нервничать?

– Так сложилась ситуация, – пыталась оправдываться Лиза. – Я же не специально, Регина Яковлевна…

– Ситуация складывается так, как ты ей позволяешь складываться, – заметила врач. – И если хочешь знать мое мнение, твое поведение – чистой воды эгоизм. У тебя любящий муж, который, я уверена, прекрасно бы понял, что тебе необходим нормальный режим! Но ты думала о чем угодно, только не о ребенке.

Лиза опускала глаза, соглашаясь с Региной. Любящий муж! Видела бы его эта милая и разумная врачиха какой-нибудь месяц назад. То есть, наверное, он и тогда был любящим, только вот не замечал никого и ничего.

«Кого ты обвиняешь? – тут же возражала она себе. – Если кто и виноват, то только ты сама. Как можно было настолько ничего не чувствовать, не понимать того, что – правду Ксеня сказала! – понятно любой бабе?»

Юра заезжал в больницу утром и вечером, каждый день. Официально в отделение никого не пускали, но за шоколадку медсестрички сквозь пальцы смотрели на то, что Лиза выходила на лестницу, ведущую прямо на улицу.

Юра взбегал по лестнице стремительно, и дыхание у Лизы учащалось, когда она слышала внизу его легкие шаги.

Она всматривалась в его лицо, стараясь разглядеть следы перемен, произошедших за эти месяцы. Она замечала морщинки в уголках губ – раньше не было; она замечала ту же глубокую линию, которая пересекала его лоб, когда она впервые увидела его в больнице, – линию страдания… Виски у него стали седые, и сердце у нее сжималось, когда она видела эту седину, хотя, пожалуй, Юру даже красило это серебро в темно-русых волосах.

Но главное, совсем переменились глаза. Лиза терялась, видя, как изменился его взгляд: она не знала, радоваться или печалиться. Радоваться – потому, что любое выражение глаз было лучше, чем безысходная пустота, поселившаяся в них, казалось, навсегда. А печалиться – потому, что тот веселый интерес к жизни, которым они лучились, исчез из них совершенно. И любимые ее, загадочные искорки больше не вспыхивали в темно-серой глубине.

Лицо его стало суровее, в нем появилась какая-то неведомая ей прежде жесткость.

– Юра, – осторожно спросила она однажды, – мне кажется, ты все время думаешь о ком-то, кто тебе неприятен…

– Разве? – удивился он. – Почему ты решила?

– Просто у тебя глаза такие… Как лезвия.

– А! – понял он. – Да нет, ни о ком я не думаю. Просто у меня нет оснований для благодушия, вот и все. Если я о ком-нибудь и думаю так, то только о себе. Я слишком много себе позволил.

Лиза молчала, не в силах ему возражать.

«Может быть, он и прав, – думала она. – Может быть, ему надо пройти через это, надо укорять себя и даже проклинать…»

Но – что произошло, того не воротишь, и Лиза думала сейчас совсем о другом. Стоя у окна на втором этаже, она с трепетом ждала Юриного появления на аллее больничного двора. И как только замечала его высокую, подтянутую фигуру – вглядывалась неотрывно, словно могла издалека рассмотреть лицо. И рассмотреть она хотела одно: думает ли он о ней сейчас, ждет ли встречи или просто идет навестить супругу? Эти размышления были для нее невыносимы, но она возвращалась к ним снова и снова.

Даже в солнечный июльский день на лестнице стоял полумрак. Лиза тихо спускалась с площадки второго этажа навстречу Юре – и руки их соединялись в полумраке. Он осторожно обнимал ее, точно она могла рассыпаться от объятий, прикасался губами к ее виску.

«Как давно он меня не целовал по-настоящему! – думала она с тоской. – И как сказать ему об этом?»