Полуночные поцелуи - Жанин Бенедикт

— Резерфорд, я собираюсь трахнуть тебя.

Я обеспокоен тем, что, возможно, трахаюсь с психопаткой.

— Здесь? — я притворяюсь дураком и невинно раскачиваюсь на каблуках. — Я имею в виду, я немного устал после тренировки, так что нам, возможно, придется поработать, чтобы заставить меня двигаться. Но вокруг никого нет, а я всегда жажду новых впечатлений, так что, я думаю…

— Морган.

Я вздрагиваю при звуке своей фамилии. Игроки обращаются друг к другу только по фамилиям, если только мы не злимся, но для нас с Гретой все наоборот. Принюхиваясь, я быстро моргаю и смущенно улыбаюсь, потирая затылок.

— Могу я хотя бы объясниться, прежде чем меня убьют?

— Зачем? Вот так злодей всегда уходит в кино.

— Я что, злодей в этой ситуации? — я дуюсь.

— Я сейчас серьезна, когда говорю тебе, что у тебя есть десять секунд до того, как это, — она создает пальцами импровизированный пистолет и притворяется, что целится в меня, закрыв глаза для точной стрельбы, — время пиу, пиу, пиу.

— Как тебе удается, чтобы все звучало так чудесно? — ее нос предупреждающе морщится, и я начинаю говорить очень быстро, из страха разрушить прогресс, которого мы достигли прошлой ночью.

— Ладно, значит, тебе не нравятся футбольные поля, что я полностью понимаю и уважаю, вопреки тому, что могут показать мои действия прямо сейчас, но, когда ты сказала отцу, что они тебе не нравятся из-за него, игры и всей этой шумихи, у меня появилась эта идея. — Черт, я только что сказал «шумиха»? С каждым днем я все больше и больше похож на дедушку. — И я знаю, что это не мое дело…

— Это не так.

Это то, что чувствуют, когда умирают внутри?

— Но я подумал, что некоторая умеренная экспозиционная терапия поможет тебе преодолеть свою неприязнь, потому что я знаю, что ты любишь футбол, и я уверен, ты знаешь, что гораздо лучше быть на трибунах и смотреть вместе с остальными болельщиками. И я подумал, что, возможно, ты захочешь этого. И да, я знаю, я зарифмовал, но это было совершенно случайно. Но послушай, мы здесь, на поле, вокруг никого нет — персонал никогда не бывает здесь в четверг вечером на выездной игровой неделе, поэтому я подумал, что было бы неплохо просто посидеть и погреться в травянистом великолепии и съесть немного «Рикки».

— Экспозиционная терапия, — повторяет Грета.

— Не любитель обнаженной натуры, но да, — она не реагирует на мою игривую колкость, и мне хочется пнуть себя. К сожалению, я недостаточно гибок, чтобы сделать это. — И если ты не хочешь этого делать, это совершенно нормально. Мы пойдем куда-нибудь еще поесть. Даже ко мне домой. Я купил новую подушку и клянусь, она тебе понравится. Это все равно, что обнимать облако, которое знает, как обнять в ответ.

Когда она замирает на пять секунд дольше, чем нужно, я готовлюсь к возмущению, состроив на лице упреждающую гримасу. Я уверен, что ее гнев проявился бы молчаливым образом, когда она оттолкнула бы меня, возможно, даже позвонила бы кому-нибудь, чтобы он заехал за ней, а не попросила бы меня высадить ее. И если появится Джеймс, мне придется драться с ним из принципа, что только еще больше разозлит ее.

Грета, прикусывает нижнюю губу, глядя на меня отсутствующим взглядом. Я открываю рот, чтобы полностью отказаться от этой идеи, но затем она кротко пожимает плечами. Когда она говорит на этот раз, она делает это с уверенностью, которая не отражается в ее испуганных глазах.

— Нет. Я не хочу идти с тобой на поле. Тот факт, что ты счел это хорошей идеей даже предложить, немного… сбивает с толку. Я имею в виду, экспозиционная терапия — это то, чем ты занимаешься с психотерапевтом, а не с каким-то парнем, с которым ты трахаешься.

Я чувствую себя избитым. Ее слова, хотя и честные, в то же время жестоки, я унижен. Мой жест, который должен был быть милым и заботливым, теперь воспринимается как грубый и бездумный, прогресс, которого мы достигли прошлой ночью, рушится у меня на глазах. Отказ — это…

— Но я действительно ценю твои усилия, я думаю, это мило. И раз уж мы здесь, давай поедим в кузове твоего грузовика и посмотрим на поле. Я, по крайней мере, попробую сделать это таким образом, — она не ждет моего ответа, а открывает дверцу багажника.

Пытается. Она старается для меня. Значит ли это, что я могу признаться сейчас?

Когда я выхожу из оцепенения, я помогаю ей, и вскоре мы сидим бок о бок, наши рюкзаки служат подушками. Мы сняли обувь и сидим лицом к стадиону. Я собираюсь извиниться и пресмыкаться, когда она заговаривает.

— Боже, я люблю «Рикки», — говорит она со стоном. Она откусывает сочный кусочек от своего бургера.

Мой аппетит не такой ненасытный, как у нее, поскольку добавки, которые дал мне Дагер, подавляют его.

— Если честно, мне больше нравится «Бартон».

Ее челюсти сжимаются на середине жевания, и она пристально смотрит на меня.

— Что ты только что сказал?

Я корчу гримасу.

— Скажи это, не распыляй это, леди.

— Не заставляй меня…

Я не могу заставить ее что-либо сделать, хотя и сжимаю ее губы, чтобы она не говорила с набитым ртом. Какой бы привлекательной я ее ни находил, есть что-то в еде, вылетающей у кого-то изо рта, что делает их… непривлекательными.

Она кусает меня. Я прошу прощения. Мы приступаем к еде и болтаем о нашем дне. Разговор обыденный и знакомый, осмелюсь сказать даже для пары. Точно так же, как сообщение с пожеланием доброго утра, которое я отправил ей сегодня, это естественно, как будто это то, что мы делаем постоянно, а не новая рутина, которую мы осваиваем.

Она смеется, когда я рассказываю ей о тренировке и мяче, который я бросил в голову Такерсону в «несчастном случае», я хмурюсь, когда она говорит мне, что Джеймс должен ей массаж ног, потому что они поспорили о том, кто из них первым покинет библиотеку, и они поставили против самих себя.

— Я вижу, ты все еще не преодолел свою ревность, — она в смятении качает головой, когда я корчу гримасу. Она съела большую часть своей картошки фри по дороге сюда, а затем почти так же быстро расправилась со своим бургером. Теперь она ест мою картошку фри, пока мы лежим на спине и смотрим в небо.

Обычно я был бы раздражен.