Украли солнце - Татьяна Успенская

Геля таит в себе неожиданности, каждый раз она другая. Но всегда ему с ней хорошо. И никуда он не хочет идти.

— Смотри на меня! — просит сейчас. — Щурься! Ты опоила меня зельем.

— Откуда ты знаешь, что я опоила тебя зельем? — неожиданно трезво удивилась она и стала оправдываться. — Как же я должна была поступить?! Не опои, разве ты остался бы со мной? — Она закрыла ладонью рот. — Глупый язык. Вечно я всё порчу Я опоила тебя любовью, а ты, дурачок, поверил, что это — зелье. Ну, хватит болтать, собирайся, нам пора. Ты будешь послушен?! — спрашивает она тревожно. — Не подведёшь меня? Ты должен отработать то, что уже получил. — Он не понимает, о чём она. — У каждого мужчины должны быть какие-то дела в жизни. Правда? — Она берёт его под руку, подводит к лифту, лифт поднимает их на последний этаж.

Небо и они. В небе солнце. Не успел наглядеться на голубое небо, как рядом с ними приземлился самолёт. Лёгкий, совсем игрушечный, подлетел неслышно, как птица. Крылья — мягкие, как у птиц. Удобная лестница, похожая на крыльцо дома. Через мгновение они уже в самолёте. Мягки кресла. Ласкова, ненавязчива музыка. Он первый раз летит в самолёте.

На крышах — самолёты, деревья, клумбы, скамейки, столики. Гуляют и едят тут?

Не успел насладиться полётом, как приземлились. И сразу перед ними — молодой человек, в тёмном, обтягивающем костюме, с подносом, на котором — бокалы с соком.

— Пей, Джулиан, клубничный! — А когда он выпивает, Геля подводит его к широкой двери, которая тут же гостеприимно распахивается перед ними.

Сад. Белые яблони. Первозданная трава. На ней — не знакомые ему звери и птицы. Громадные, разноцветные бабочки. Фонтаны и бассейны. Голубое озерцо. Плывут розовые и белые птицы, похожие на лебедей.

Он совсем позабыл о траве и птицах, яблонях и живой воде. Родное село мелькнуло на стене Гелиной квартиры и погасло. Сейчас память вызвала на траву Степаниду, но тут же подъехала машинка с подносом, на котором — плавки и полотенца. «Хочешь поплавать?» — голос Гели. Степанида пропала, осталось лишь ощущение неловкости от мимолетного воспоминания. Он мотает головой. Геля за руку куда-то ведёт его. Музыка не заглушает птиц, кажется, от земли поднимается. Да это не музыка, это голоса травы, света. По песчаной дорожке подошли к дому. Шатром прикрывает его конусообразная резная крыша. Первый этаж — в широких окнах, через которые не видно, что делается внутри, они отражают окружающий мир.

Просторен холл. И всё розовое: кушетки, столики, кресла. Солнечный свет чуть притушён портьерами. В ковре утопают ноги. Обстановка побогаче, чем у Гели.

Их встречает мужчина в белом костюме. Волосы приглажены, блестят. От крыльев носа к губам — морщины. Мешки под глазами. Щёки чуть обвисшие. Где-то видел этого человека! Где? Когда?

— Я привела к тебе гения эпохи. — Преданно глядит Геля на мужчину, ласкает его голосом.

— Этого дяденьку, — мужчина ткнул себя в грудь, — зовут Адриан Будимиров. А ты, как я понимаю, Джулиан Клепик. — Будимиров хлопнул его по плечу, Джулиан присел.

Будимиров?! Где он слышал это имя?

Булькает в желудке клубничный сок, выпитый залпом.

Смутно помнит, в какой-то прошлой, далёкой отсюда жизни он хотел убить Будимирова. Сейчас же не находит в себе никакой агрессии, лишь с любопытством вглядывается в спортивного, подтянутого человека. В нём нет ничего дурного.

— Я думаю, нам надо познакомиться более основательно. — Не успел вымолвить этих слов, как, словно по мановению волшебной палочки, посреди зала раскинулся стол. Джулиан закрутил головой, никого не увидел: стол явился сам, и блюда сами подплыли к нему и расставились на нём.

— Где же те, кто принёс всё это? — спросил заикаясь.

Геля рассмеялась, а Будимиров сказал:

— Присаживайся.

Вошли в зал два человека — в таких же белых, как и Будимиров, костюмах, похожие друг на друга и на Будимирова.

— Советник по экономике — Варламов, советник по нашим внутренним делам — Ярикин, — представляет их ему Будимиров. — Садись, Клепик, еда ждёт едока. — Варламов и Ярикин эхом повторяют: «Садись, Клепик, еда ждёт едока». — Я горд, что принимаю великого поэта! «Я горд, что принимаю великого поэта» — эхом Ярикин и Варламов. В воздухе разлит дурманящий запах не то цветов, не то мёда. — Чудеса только начинаются. Но всё тайное, к сожалению, всегда становится явным. Узнаешь и про скатерть-самобранку, и про мои университеты.

То, что Ярикин и Варламов повторяют за Будимировым, оказывает неожиданное действие: слова как бы вбиваются в мозг. «Политический университет» — это революции и войны, цари и короли. «Литературный» — Шекспир и Достоевский, Брехт, Камю. Имена смутно знакомые.

— Главное, Клепик, — духовная жизнь, а не живот, — засмеялся Будимиров, кивнув на богатый стол. Следом засмеялся Ярикин, мелким, кашляющим смешком. И Варламов закхекал, как благодушный гусь. — Ты волен выбрать себе занятие. Мои советники помогут тебе во всём. — Советники встают и кланяются ему. — Только прикажи им. Занятие определяет стоимость человека. Самое трудное: пережить власть, богатство и сохранить себя. — Он снова, ни к месту, засмеялся. Ярикин запоздало захихикал, а Варламов не успел.

Будимиров удивлённо взглянул на него, сказал равнодушно:

— Освобождаю. — И снова повернулся к Джулиану. — Бери с меня пример, я имею всё, что только можно иметь.

Ярикин с Варламовым больше не повторяли за Будимировым, а Варламов съёжился, потерял свой лоск и вальяжность.

— Но я работаю над собой. Ем немного. Голод и холод — испытание духа и предтеча появления великих идеалов, вот я и не разрешаю себе стать сытым. Накопишь лишний вес и перестанешь слышать пульс своего народа. А мне нужно всё видеть и слышать, ибо я живу для народа, стараюсь для него восемнадцать часов в сутки с небольшими перерывами на отдых. Без отдыха нельзя, теряешь силы. Сплю мало. Мне достаточно четырёх часов, чтобы чувствовать себя бодрым. — Голос Будимирова прорывается через шорох набегающих волн, через музыку. — Дай человеку есть от пуза, спать до опухания, бездельничать, он быстро превратится в свинью! Что это я разболтался?

За что он хотел убить Будимирова? Очень трудно, наверное, заботиться о народе и окорачивать себя!

— Но всё-таки иногда есть нужно. Давай-ка!

— Я сыт. — Ему, в самом деле, кажется, он сыт лишь от одного вида еды — такого разнообразия не видел даже у Гели. А с Гелей что-то случилось. Уселась не с ним рядом, с Будимировым, что-то жарко шепчет в самое ухо, играет глазами, улыбается так, как совсем недавно улыбалась ему, а на него даже не смотрит. Кровь прилила к лицу, ослепила.

— Геля! — крикнул. — Иди сюда. Ты что?

— Ну пойди, пойди к мальчику, — усмехнулся Будимиров. — Видишь, мальчик нервничает, зачем расстраивать его?

Какое отношение Геля имеет к Будимирову? Геля принадлежит ему! Должна смотреть на него, слушать его, делать то, чего хочет он. Послушно Геля пересела к нему, прижалась, спросила: