Изгнанница. Поединок чести - Рикарда Джордан

В этот момент Эсклармонда заметила ее, свернувшуюся в клубок на ковре.

— Что с ней? — обеспокоенно спросила она.

Рюдигер бросил на нее благодарный взгляд. Он сам хотел задать этот вопрос с того момента, как Женевьева вдруг разрыдалась, но не решался, и к тому же ему было тяжело говорить.

Мириам вздохнула.

— Ты можешь и сама догадаться, — сказала она Эсклармонде. — Ведь ты тоже когда-то была альбигойкой. — Затем она повернулась к Рюдигеру. — Она нацелила катапульту, выстрелила и убила Монфора. А теперь она считает себя виновной в смерти человека.

— Но ведь она сделала это ради него. — Эсклармонда указала глазами на Рюдигера.

— Эти парни вряд ли оставили бы тебя в покое, Рюдигер, — добавил Ханзи. — Выстрел патереллы стал отвлекающим маневром. Причем женщины стреляют гораздо точнее канониров Раймунда. Но я не понимаю, почему она рыдает из-за этого. — Он угрюмо посмотрел на Женевьеву.

А вот Рюдигер хорошо понимал. Женевьева часами рассказывала ему о своей вере, о своих мечтах о безупречной жизни Совершенной. Он не мог подняться и едва мог говорить, но в его глазах читались любовь, тепло и сочувствие всего мира, обращенные к измученной душе Женевьевы.

— Моя любимая, — прошептал он. — Подойди ко мне!

В это было невозможно поверить, но Женевьева повиновалась. Она, дрожа, прижалась к нему, словно избитая собака, которая больше не надеялась получить прощение хозяина, но жаждала ласки любого дружелюбного создания. Она, вся сжавшись, села на пол у его постели и позволила Рюдигеру, с трудом протянувшему свою более здоровую левую руку к ней, провести ею по ее волосам.

Это было не наложением руки священника при крещении, к которому Женевьева готовилась всю свою жизнь, но это было проявлением нежности — и также началом чего-то нового.

Немного позже, когда другие все еще обсуждали сложившуюся ситуацию, в дверь постучали. Авраам впустил лекаря и испугался его вида. Соломон выглядел таким обессиленным и постаревшим, каким его племянник никогда не видел.

— Я… хотел проведать Рюдигера, — устало произнес он. — И Женевьеву.

И ему не хотелось оставаться одному, но он не мог признаться в своей слабости. Он бросил лишь мимолетный взгляд на своего пациента, а затем с благодарностью принял приглашение Мириам присесть и выпить чего-нибудь. София принесла ему кубок вина, Мириам придвинула к нему скамеечку, на которую он мог бы поставить ноги. Его мучили боли, что было неудивительно — с начала сражения он все время был на ногах.

— Там, внизу, они празднуют победу, а у меня на руках умерло пятьдесят рыцарей и не меньше сотни солдат, — тихо произнес он и длинными глотками выпил вино. — Я больше не хочу видеть все это. Достаточно битв для одной жизни…

София робко перевела взгляд с него на Дитмара.

— Дитмар, — осторожно начала она. — Если господин Жером больше не хочет здесь оставаться… Ну, если твоя мать не против… возможно, он захочет поехать с нами в Лауэнштайн?

Она поочередно улыбнулась обоим, словно извиняясь. На лице лекаря появилось странное выражение. Была ли то тоска… или тревога?

Дитмар закусил губу.

— Разумеется, господин… лекарь желанный гость в моем доме, — сказал он. — Равно как и для моей матери, она всегда с уважением и теплом отзывалась о нем.

— Твоя мать знакома с ним? — удивилась София.

Соломон устало кивнул.

— Однако не под именем Жерома де Парижа. Меня зовут Соломон из Кронаха, дитя мое, и я был наставником господина Дитриха, отца твоего возлюбленного. Но если… если есть какие-то сомнения… и если Герлин из Лауэнштайна не захочет видеть меня в своем доме… тогда мне уж лучше умереть.