Клятва дьявола - М. Джеймс

Этого не может быть. Только не снова. Только не Мара.

Я вспоминаю её последние слова: «Береги себя». Я вспоминаю разочарование в её глазах, то, как я оттолкнул её вместо того, чтобы прижать к себе. Как я подтвердил все её опасения на мой счёт.

Я думаю о Кате, о том, что нашёл её слишком поздно, о крови и тишине, и о том, что в тот момент мой мир рухнул.

Я не могу потерять Мару. Я не могу. Я этого не переживу.

— Илья. — Голос Казимира напряжен. — У нас осталось две минуты.

Я не отвечаю. Я проверяю свой пистолет, готовясь ко всему, что мы можем встретить. Готовясь к войне.

В поле зрения появляется здание пентхауса, и снаружи всё выглядит как обычно. Никаких признаков беспорядков, ни полиции, ни явного хаоса. Мы резко останавливаемся, и я выскакиваю из машины прежде, чем она полностью останавливается, и бегу ко входу. Швейцар обмяк в своём кресле, и когда я проверяю его пульс, то ничего не обнаруживаю.

Мёртвый.

Подъем на лифте — самый долгий в моей жизни. Казимир и мои люди рядом со мной, оружие наготове, но я могу думать только о Маре. Пожалуйста, пусть она будет жива. Пожалуйста, пусть я ошибаюсь. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста.

Двери лифта открываются, и первое, что я чувствую, — это запах. Кровь, порох и смерть.

Дверь в пентхаус приоткрыта.

Я толкаю её, и передо мной предстаёт кошмар, ставший жестокой реальностью.

Повсюду тела, следы борьбы. Стены изрешечены пулями, повсюду кровь. Мои люди, Дмитрий и его команда, лежат в прихожей и гостиной, а рядом с ними — несколько незнакомых мне людей, должно быть, из команды Сергея. Моя команда сопротивлялась, но этого оказалось недостаточно.

В голове у меня звучит злобный голос: «И хорошо». Если бы кто-то из них не смог защитить Мару и выжил, я бы сам его убил.

По крайней мере, они погибли, пытаясь спасти её. Теперь моя очередь сделать то же самое.

— Мара! — Кричу я сорванным голосом. — Мара!

В ответ — тишина.

Я мечусь по пентхаусу как одержимый, проверяя каждую комнату, каждый угол, все возможные укромные места, где она могла спрятаться от преследователей. Спальня пуста, постель застелена, её книга лежит на тумбочке. В ванной никого нет. В библиотеке тоже, как и в моём кабинете.

Её здесь нет.

— Илья! — Казимир зовёт меня из гостиной, и я вбегаю в комнату и вижу, что он стоит возле дивана.

В руке у него чёрная роза и записка.

Я выхватываю у него записку трясущимися руками и пробегаюсь глазами по клочку бумаги:

Ты вторгся на мою территорию без спроса, Соколов. Поэтому я забрал то, ради чего ты вообще здесь. Посмотрим, хватит ли тебе ума вернуть её.

Роза выпадает у меня из рук. Я не могу дышать. Не могу думать. Ничего не могу сделать, только стою и смотрю на записку, на тела, на пустое место, где должна быть Мара.

Это моя вина. Я оставил её здесь. Я думал, что шестерых будет достаточно. Я думал, что смогу справиться с Сергеем и при этом уберечь её.

Я думал, что всё под контролем.

— Илья. — Рука Казимира на моём плече. — Мы найдём её. Мы вернём её.

Но я почти не слышу его. Всё, о чём я могу думать, это о Кате, о том, как я опоздал тогда, как я не смог защитить того, кто был мне дорог.

Это происходит снова. Тот же кошмар, та же неудача, та же опустошающая потеря.

Я опускаюсь на колени посреди пентхауса, в окружении смерти и тишины, и впервые с шестнадцати лет чувствую, как контроль, на котором я строил всю свою жизнь, рушится на куски.

Мары больше нет.

И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуть её.

ГЛАВА 28

МАРА

Боль.

Это первое, что я чувствую, — пульсирующая боль, которая исходит из затылочной части головы и пульсирует в такт сердцебиению. От каждого толчка меня накрывает волна тошноты, и я с трудом сдерживаю позывы к рвоте.

Я пытаюсь поднять руки, чтобы потрогать голову, но они не слушаются. Что-то не так. Я понимаю, что мои запястья связаны за спиной, и при каждом малейшем движении что-то острое врезается в кожу. Стяжки, — отстранённо понимаю я и перестаю дёргаться, вспомнив, что где-то читала, что чем сильнее пытаешься освободиться, тем туже они затягиваются.

Глаза тяжёлые, будто под коркой чего-то. Я заставляю себя открыть их, моргая в темноте. Не в полной темноте, понимаю я через мгновение. Откуда-то просачивается свет, тусклый и серый, его достаточно, чтобы различить очертания, но не детали.

Где я?

Этот вопрос вызывает поток воспоминаний, обрывочных и бессвязных. Пентхаус. Читаю на диване. Илья уходит. Потом... что? Я собиралась заварить чай. Я зашла на кухню и...

Выстрелы. Крики. Голос Дмитрия обрывается на полуслове.

Дверь взрывается.

Люди в чёрном, в тактической экипировке. Я бросилась в спальню, но их было слишком много. Меня схватили. Что-то острое укололо меня в шею. Мир накренился, и ноги подкосились.

А потом ничего.

Я заставляю себя сосредоточиться на том, что меня окружает, продираясь сквозь туман в голове. Я сижу на бетоне, прислонившись спиной к чему-то металлическому — возможно, к опорной балке. В воздухе пахнет ржавчиной и старым маслом, а ещё плесенью и гнилью. «Склад», — думаю я, чувствуя, как в груди что-то сжимается от боли при воспоминании о том, как в последний раз я была в таком месте — с Ильёй. В том, что происходит со мной сейчас, нет ничего возбуждающего. Страх вполне реален, и в нём нет ни капли желания, которое могло бы превратить происходящее в нечто иное, кроме ужаса.

У меня болят плечи от того, что руки были стянуты за спиной неизвестно сколько времени. Ноги онемели, и когда я пытаюсь пошевелиться, по ним словно пробегают иголки. На мне всё та же одежда, что и раньше, — леггинсы и свободная футболка, но ноги босые. Должно быть, они забрали мою обувь. На складе очень холодно, и я дрожу, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Я снова осторожно проверяю стяжки, стараясь не шуметь. Я уже понимаю, что они не поддадутся, и меня охватывает дурнота.

Откуда-то слева доносится тихий стон, и я замираю.

Я не одна.

Я медленно поворачиваю голову, не обращая внимания на резкую боль, и всматриваюсь в темноту. В десяти футах от меня ещё одна фигура, тоже