Откровения Екатерины Медичи - К. У. Гортнер

— Госпожа… Вам следует знать… Тело… до сих пор там, в спальне.

Я кивнула и, подавляя дрожь, направилась к двери. Постучала. В этот миг я отчетливо вспомнила, как была здесь в последний раз, вспомнила обнаженного Гуаста, спавшего в постели Генриха.

Отклика не было. Я постучала снова, на сей раз громче, вслушиваясь в гулкое эхо, как будто дворец был совершенно пуст.

— Генрих! — позвала я. — Это я. Я здесь. Открой мне, сын.

Я уловила приглушенный звук движения, звяканье покатившегося по полу предмета, а затем Генрих отозвался глухим, безжизненным голосом:

— Уходи.

— Нет, Генрих, прошу тебя, открой. Я… Я хочу увидеть его.

Наступило долгое молчание. Я подумывала уже, что придется приказать выломать дверь, но тут услышала скрип повернувшегося в замке ключа. Схватив стоявший поблизости подсвечник со свечой, я толкнула дверь.

Несмотря на холод, в лицо мне ударила нестерпимая вонь. Я заметила на буфете незажженный канделябр, подошла к нему и своей горящей свечой поочередно коснулась вощеных фитилей. Пламя вспыхнуло, разгоняя темноту. Генрих сидел на краю кровати, длинные пряди волос падали ему на лицо. На нем был тот же алый с золотом камзол, что и в моем видении, только рукава камзола были расстегнуты и манжеты рубашки болтались на запястьях окровавленными клочьями.

За спиной у него на кровати лежал раздувшийся труп Гуаста.

Сердце мое словно разорвалось надвое.

— Он… он не попрощался, — смятенным голосом проговорил Генрих. — Я твердил ему, что негоже уходить, не попрощавшись… — Он поднял голову, и у меня едва хватило духу смотреть в его затравленные глаза. — Почему, матушка? Почему они так поступили?

— Не знаю, — пробормотала я и шагнула к нему. — Сын мой, ты должен проститься с ним. Он услышит тебя, хотя и не сможет ответить. Потом мы похороним его, как подобает…

— Я не могу! — Генрих застонал, закрывая лицо руками. — Не могу отпустить его в темноту! Он терпеть не может темноты. Он… он вечно хочет, чтобы на ночь у кровати оставляли свечу.

— Мы оставим ему свечу.

Голос мой прозвучал на удивление спокойно, хоть сердцем я скорбела о сыне: ему выпало пережить такое горе, познать боль утраты, которую неспособно излечить время.

— Пойдем со мной. — Я протянула руку.

Пальцы Генриха были вялы и холодны, на них запеклась кровь. Мне представилось, как он в одиночку выносит тело Гуаста из зала, несет вверх по лестнице, через галерею, к дверям спальни…

Рука Генриха с силой сжала мою ладонь.

— Я хочу, чтобы их всех арестовали и посадили в Бастилию — Эркюля, его кровожадных подручных, всех, кто замешан в этом… Но более всего я хочу уничтожить наваррца.

Я замерла, заглянула в его широко раскрытые глаза.

— Почему… почему ты думаешь, что он причастен к этому?

Генрих встал, взял с буфета какую-то вещь и протянул мне; то был кинжал, которым убили Гуаста. Лезвие кинжала во всю длину покрывала засохшая кровь, а на рукояти я, потрясенная до глубины души, увидела эмблему Генриха Наваррского — переплетенные серебряные цепочки.

— Это его герб. — Голос Генриха похолодел. — Он подговорил на убийство Эркюля, но на самом деле убийца — он, наваррец. Это его рук дело. Он убил моего Гуаста. Я хочу отомстить ему.

Не ответив, я взяла кинжал, и он показался мне невероятно тяжелым. Потом позади нас раздалось деликатное покашливание, и я, сдавленно вскрикнув, обернулась. Это был Бираго, и в руках он держал накрытый крышкой поднос. Когда из-под крышки поплыл к нам запах горячей еды, в глазах Генриха заблестели слезы. Опершись на мое плечо, он позволил мне увести его из пропахшей смертью комнаты — словно, кроме меня, ему в этом мире опираться было больше не на кого.

Несколькими часами позже, когда в зимнем стылом небе появились розовые отблески зари, я вернулась в свои покои. Генриха, которому доктор Паре дал лошадиную дозу ревеня и мака, уложили в постель в другой комнате, как можно дальше от его спальни, а Бираго между тем надзирал за уборкой: слуги унесли труп Гуаста и принялись наводить чистоту в королевских покоях.

Меня ждали Лукреция и Анна-Мария, а еще Марго. Она сидела на скамеечке для ног, держа на коленях мою дряхлую шестнадцатилетнюю любимицу Мюэ. Когда я медленно вошла, измотанная настолько, что едва держалась на ногах, Марго переложила Мюэ на ее подушку.

— Эркюль в Шамборе, — сказала она. — Я дала кое-кому знать, что желаю поговорить с ним. Пары взяток хватило, чтобы добиться своего.

Я смерила ее взглядом. Горький опыт научил меня, что Марго никогда и ничего не делает просто так. С какой стати она по доброй воле сообщает мне подобные сведения?

— Шамбор — охотничий замок. В это время года там всегда пусто. С чего бы Эркюлю отправляться туда в одиночку?

— Потому что он отправился туда не в одиночку. С ним люди. Шамбор их как раз вместит.

— Люди? И сколько же их там?

— Ходят слухи, что он собрал целую армию и намерен двинуть ее против Генриха. — Марго притворялась равнодушной, однако я уловила в ее голосе дрожь страха — впервые с тех пор, как она совершила свою страшную месть. — Эркюль просто дурачок. Он не понимает, что творит. Я… я не хочу, чтобы он попал в беду. В этой семье и так уже было пролито слишком много крови.

— И это все? — Я твердо встретила ее взгляд. — Что ж, тогда мы завтра же отправимся в Шамбор. И вот что я скажу: если Эркюль и вправду тебе дорог, ты изыщешь способ пробудить в нем благоразумие, пока не станет поздно.