Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо

а они не роились, разве что иногда мелькали, почти не мешая здесь же растить дочерей. Тем более что Мэрилин отдавала изрядно энергии созданию новых воспоминаний. Во-первых, они с Дэвидом обосновались в бывшей гостевой комнате, а не в спальне ее родителей. Во-вторых, обои с тошнотворно-желтыми цветиками Мэрилин переклеила перед рождением Грейс – и теперь в детской на стенах красуются зверюшки, чего уж лучше для ребенка? В-третьих, когда заново бетонировали подъездную аллею, Мэрилин попросила девочек оставить в свежей бетонной массе свои инициалы и отпечатки ладошек. Конечно, дом на Фэйр-Окс-стрит стал для Соренсонов спасительной благодатью, однако данное обстоятельство не избавляло Мэрилин от ощущений, подобных тем, с какими она вступала в айовский дом – тот самый, с выкрашенными голубой краской кухонными стенами. Как и на Дейвенпорт-стрит, здесь, на Фэйр-Окс, Мэрилин хотелось что-то обновить, а что-то и вовсе поменять.

Однако в родном пригороде хватало и хорошего: так, Мэрилин любила каждое из старых деревьев, наслаждалась на физическом уровне, пешком идя по улице, – мышцы ног напрягались, отзывались ровно так же, как в давние времена. Еще ей нравилось, что можно шагнуть в любой из магазинчиков – и моментально перенестись на десятилетия назад, причем эффект одинаковый что в кафешке, что в магазине хозтоваров, хотя первая пропахла тошнотворно-сладким молоком, а второй – компостом с опилками. Кстати, именно магазин хранил и одно из немногих четких и не отравленных родительским эмоциональным распадом воспоминаний, а именно: как папа нес маленькую Мэрилин на закорках и под вывеской «Мэллориз» низко сгибался, чтобы вписаться в дверной проем. И Мэрилин задевала головой не притолоку, но колокольчики – музыку ветра – и косилась на круглый аквариум, набитый разноцветными леденцами на палочках.

– Мэрилин Коннолли? Как твои малютки?

Это ее окликнула старая подруга матери – они сблизились еще в приходской церкви Святой Катерины и Святой Луции (название – язык сломаешь, отец Мэрилин говорил не иначе как «приход Заики Аквинского»[130] – острил). А вот как зовут старушку, Мэрилин, хоть режь, припомнить не могла.

– Увы, они уже не малютки. – При этих словах голос неожиданно дрогнул.

– Неужто все четыре в школу ходят?

– Да, все четыре. – Мэрилин вымучила улыбку.

– А чем же ты тогда занимаешься? Небось целые дни бездельничаешь?

«Бездельничаешь?» Как бы не так! Жизни давно придано ускорение, расслабляться рано. Грейси еще только пошла в садик, спит до сих пор в трусиках-подгузниках; Лизу нужно возить на занятия и вообще отслеживать. Но в целом хлопот убавилось, да и тревог о будущем тоже.

Вернувшись на Фэйр-Окс из Айовы, Соренсоны не то чтобы стали завсегдатаями «Мэллориз». Но если Мэрилин требовался грунт для комнатных растений или птичий корм, она шла именно сюда, и Дэвид здесь же покупал инструменты и материалы для своих разовых домашних «проектов». И не то чтобы магазин был для Мэрилин этакой точкой притяжения – но ассоциации вызывал исключительно теплые. Кроме того, есть же знаки судьбы, верно? И есть некоторая сумма – остаток наследства Мэрилин. Конечно, когда у тебя четверо детей, деньги лишними не бывают – но разве не справедливо сейчас немножко потратиться на себя лично? Они с Дэвидом не смогут завещать девочкам ни столько, ни полстолько от полученного от родителей самой Мэрилин – в финансовом смысле, но зато их дочерям досталось счастливое детство. Ну или искренние усилия по созданию такового.

В тот день Мэрилин заглянула к Дэвиду на работу. Поймала себя на постыдной мысли: а хорошо, что с Джиллиан столкнуться не грозит. Не практикует она тут больше, кабинет открыла в Андерсонвилле.

– Привет, родная, – поздоровался Дэвид.

Вспомнилось замечание Джиллиан о его голосе – как он меняется, когда Дэвид говорит с ней, с Мэрилин. Она шагнула в кабинет, закрыла за собой дверь и уселась к мужу на колени – да, прямо за рабочий стол. Может, и нелепо, но Мэрилин хотелось максимально возможной близости. Она обняла Дэвида за шею:

– Вот надумала сделать кое-что радикальное.

Дэвид положил ладони ей на талию:

– Правительство свергнуть?

– Я серьезно.

Дэвид сдвинул брови, чтобы не рассмеяться:

– Понял.

– Поддержишь меня?

– Но я же не знаю, что конкретно ты…

– Я имею в виду – в широком смысле. Ты ведь в меня веришь?

– Больше, чем кто-либо на всей Земле, малыш.

Мэрилин приложилась к его губам:

– Спасибо.

– Пожалуйста.

– Я не свихнулась.

– Разве я это говорил?

– Речь идет о новой главе. Наверное.

– Может, все-таки просветишь меня?

Мэрилин поднялась, взяла Дэвида за руку:

– Давай-ка прогуляемся.

Всю сознательную жизнь Венди мечтала о доме с бесшумными гаражными воротами. Потому что если в раннем детстве было еще терпимо, то по мере взросления лязг гаражных ворот все чаще становился для нее предвестником ада на земле, ибо говорил о возвращении отца с матерью – с родительского собрания, ужина, просто с работы. Венди внутренне содрогалась: сейчас привалит домашних обязанностей или последует лекция на тему, почему нехорошо прогуливать уроки. А вот бы дверь тихонечко отъезжала вбок, пропуская европейский автомобиль без глушителя, за рулем которого сидел бы мужчина фактурный, серьезный, почти совершенно адекватный, курящий и пьющий в меру, осиливший «Преступление и наказание». Да, еще: ему должен нравиться запах ладана.

Что, разве это перебор? Да Венди угодить – раз плюнуть! Бесшумные гаражные ворота, интересная жизнь. С Майлзом все сбылось, правда вышло не совсем так, как мечталось Венди. Начать с того, что Майлз был на пятнадцать лет старше. Идеально, хотя родители, конечно, сразу затрепыхались: ей – двадцать, ему – тридцать пять. Далее, родителей смущало, что Майлз преподавал в колледже, в группе Венди. Но речь шла об одном-единственном уроке – стоило ли его считать? А случилось так: Венди ехала в автобусе № 8. Увидела рекламу – колледж имени Гарольда Вашингтона, вечерние занятия по основам экономики в рамках программы «Непрерывное образование». Венди туда позвонила и записалась (деньги у нее были – чаевые-то она не тратила). Родительский дом уже был покинут. Ну а что такого? Вайолет – та вообще съехала даже прежде, чем у нее начались занятия в Уэслианском колледже. Домой глаз не кажет – вся в своих «свободных искусствах»[131], будто сама голубых кровей. Грейс, личиком очаровашка, несносна; доводила Венди до белого каления своей привычкой прокрадываться в комнату, когда по телевизору – «Таблетка радости»[132]. Лизина квазивзрослость вкупе со вспыльчивостью просто утомляла. Нет, ну правда, человек к месту и не к месту лепит словечки вроде этого самого «квази» и не понимает, почему другим смешно. Короче, инфантильность и мелодраматизм осточертели Венди в равной степени. Вот