Блеск и коварство Медичи - Элизабет Лоупас

— Я мало что помню потом, — произнесла она наконец.

— Что бы это ни было, оно взорвалось, как настоящая бомба, устремившись прямо в верхние этажи здания. Взрывной волной тебя отбросило, как это бывает со стрелками при отдаче. Когда я приехал, твои соседи вытащили тебя из-под завалов. Там же была твоя младшая сестра Маттеа. Передняя часть лавки совсем не пострадала. Две старые собаки, гончие великой герцогини, отделались лишь парой царапин.

— А все остальные погибли. Бабушка, Лючия и Чинто.

— В этом не было твоей вины. Во всем виноват он сам, твой зять, ведь это он открыл атанор.

— Он сломал бабушке кисть, отбирая у нее ключ от подвала. Она плакала.

— Они не успели ничего почувствовать. Никто из них. Это был такой мощный взрыв, какого раньше никто не видывал.

Знаешь, он прав. Это был голос бабушки. Я стояла там, слышала, как кричит на тебя Лючия. Если бы не мои руки, я бы хорошенько ее стукнула. А потом внезапно меня не стало в моем теле. Кисть моя больше не болела, ни один из моих суставов не болел, и я могла видеть. Я снова могла видеть, как молодая девушка.

Голос бабушки был не похож на голос отца. Он был добрым. Иногда бабушка смеялась.

— Ты привез меня сюда, — сказала Кьяра. Ей не хотелось, чтобы это прозвучало как обвинение, но так вышло. Ты привез меня сюда, а они заперли меня и все эти долгие годы обращались со мной как с сумасшедшей.

Он ласково сомкнул ладони вокруг ее рук.

— Мы не могли привести тебя в чувство. Я не знал, сможешь ли ты вообще прийти в себя когда-нибудь. Я не мог взять тебя на корабль, идущий в Англию. Я не мог отправить тебя в Питти, где бы ты была под властью великого герцога. Я знал, что донна Химена была твоим другом и что попавшие в Ле Мурате отгораживаются стеной от мира — порой не по собственной воле, но часто для них это единственная защита.

— Как донна Камилла.

Еще одна случайная вспышка воспоминаний.

— Да. Когда ты оказалась в безопасности, я постарался сделать все, чтобы гнев великого герцога и его мстительность сосредоточились исключительно на мне.

— Гнев и мстительность? За что?

— Мне кажется, что я тогда немного сошел с ума, — сказал Руан. — Я так боялся за тебя, что уже не следил за своим языком. Кто-то сказал кому-то, а тот передал это дальше, и так вся история дошла до великого герцога.

— И он все узнал…

— Он узнал, что ты нарушила свой обет. Ты больше не была девой, и он сделал вывод, что именно поэтому все наши недавние усилия по получению философского камня провалились.

— А ведь все из-за того, что я постоянно портила его материалы.

Откуда взялись эти воспоминания?

— Да.

— Что же ты сделал?

Он улыбнулся редкой для него приятной улыбкой.

— Не думаю, что ты захочешь это услышать. Это было так мерзко.

— Хочу. Руан, я повидала столько мерзостей, что мне уже ничего не страшно.

Он поднял ее левую руку к своим губам и поцеловал изуродованные пальцы.

— Ты помнишь свое посвящение? — спросил он. — Черная вода, кроваво-красная лента, серебряное сито и золотой огонь.

— Конечно, помню.

— Великий герцог собрал все это по кусочкам из старых книг. Для него этот ритуал был священнее самого искусства алхимии и даже священнее обета на Поясе Пресвятой Девы.

Я сам создал этот ритуал. В голосе великого герцога сквозило горделивое самодовольство. Он единственный в своем роде в истории человечества.

— Маскарад, — сказала Кьяра. — Это слова кардинала. Но ты же сам говорил мне, это все было сделано только для того, чтобы усмирить ревность великой герцогини и Бьянки Капелло.

— Даже если это так, для великого герцога это был повод гордиться. Чтобы отвлечь его гнев, я сказал ему, что принудил тебя пройти все стадии посвящения заново в его собственной лаборатории. При этом я осмеивал и глумился над каждой стадией посвящения, а ты плакала и умоляла меня прекратить. Затем я растянул тебя по полу, в самом центре лабиринта, привязав за щиколотки и кисти рук, и взял тебя силой.

— Ангелы небесные, — прошептала Кьяра. К своему ужасу, она ощутила хватку полузабытых воспоминаний. Лаборатория… Поблескивающие в тусклом свете кристаллы и резные орнаменты, колбы с разноцветными жидкостями, словно драгоценные камни, лабиринт, выложенный плитками на полу, свет, отражающийся от этих черно-белых плит. В центре ее распластанное тело — белое и обнаженное — волосы распущены и рассыпаны вокруг, тело Руана, темное, мощное…

— После этого… — продолжил Руан. Она подскочила, с удивлением обнаружив, что находится в зале монастыря. Она настолько забылась, что ей даже показалось, будто на какое-то время вышла из своего собственного тела. Внезапно она вспомнила, как однажды думала о том, что они с Руаном похожи на железо и магнит — когда же это было? Когда бы ни было, теперь это была правда. Ее руки неотвратимо сплелись с его руками.

— После этого ты стала для него олицетворением неудачи, постоянным напоминанием о наших безуспешных попытках создать философский камень. Великий герцог был счастлив оставить тебя до конца твоих дней в Ле Мурате, чтобы твое присутствие не напоминало ему ни о чем. Он хотел похоронить и меня, однако сначала хотел меня повесить или сжечь на костре за колдовство на пьяцца делла Синьория.

— Но ты сбежал.

— Да, не без помощи кардинала. Все это время мы оба находились в Риме, где Фердинандо пытался балансировать между своими кардинальскими амбициями и ненавистью брата. Ясно только одно — кардинал никогда не позволит, чтобы корона Тосканы отошла маленькому Антонио, и если великий герцог все же умрет, то кардинал намерен оставаться здесь, во Флоренции, чтобы самому занять престол.

— Вот почему ты здесь вместе с ним.

— Да.

— Я столько забыла, Руан. Донна Химена говорит, что прошел год, прежде чем я хоть как-то пришла в себя.

Он прикоснулся большим пальцем к тыльной стороне ее запястья и чуть слышно спросил:

— Ты помнишь, как принимала соннодольче'?

— Что принимала?

Он продолжал гладить пальцем ее запястье, раздумывая, стоит ли продолжать. Наконец он сказал:

— Головные боли? Обмороки и голоса? Они мучают тебя с тех пор, как ты оказалась здесь?

— Да. Впрочем, как и всегда…

Как всегда… Но нет! Так было не всегда… Было время, когда их не было, когда она чувствовала себя здоровой и сильной, когда могла жить своей жизнью… Было время, когда она была устойчива к яду…

Наносить по одной капле каждые семь дней, после воскресного причастия, причем каждый раз на новый участок кожи…

— Это был яд, — то, о чем ты говоришь. Я наносила его по одной капле на кисть каждые семь дней. Он защитил меня в отравленном лабиринте и избавлял от головных болей и голосов.