Солнечные пятна - Тори Ру

Полупустая грязная электричка, гудя, ползет сквозь замерший в неизвестности мир, над которым вездесущим оком Саурона восходит слетевшее с тормозов Солнце.

Я еду той же дорогой, по которой Ви упорхнула в свое будущее — но мне добираться всего пару часов. И приеду я в прошлое.

Прасковьино — забытая деревня в трех километрах от станции, затерянная в полях, обдуваемая всеми ветрами. Когда-то в ней жили родители отца, да и сам отец родился и вырос в простом бревенчатом доме, что уже много лет стоит с заколоченными окнами, закрытый на огромный амбарный замок. Здесь нет никаких благ цивилизации, кроме электричества — даже сотовая связь ловит сеть через раз.

Мама кемарит на сиденье напротив, уронив голову на руки, заботливо обнимая клетчатую сумку, набитую съестным и моющими средствами — неугомонная блюстительница чистоты, дремавшая в ней много месяцев, наконец пробудилась.

Улыбаюсь и провожаю взглядом деревянные домишки, проплывающие вдоль насыпи, цветы в палисадниках, перелески, погосты, поля. Я рада, что уехала из города, исчезла, потерялась — ищите меня теперь.

«Идите вы все… И ты, Че, красивый улыбчивый зомби, разбрасывающий свою боль вокруг, как заразу. И ты, Ви, сделавшая его таким. Хоть бы он заставил тебя сознаться! Помиритесь и исчезните из моей жизни куда подальше. А ты, подруга, и свои вчерашние слова с собой забери».

Снова кусаю губу, вдыхаю ртом горячий разреженный воздух и закрываю глаза. Ви не виновата — ничего нового она мне не сказала. Об их романтических встречах и страстных ночах я и так знаю в мельчайших подробностях, хотя всегда старалась не вслушиваться в многочасовые рассказы подруги на эту тему.

Вот и еду в глушь, чтобы успокоить сердце. Пару раз легонько стукаюсь о дребезжащую перегородку, обшитую фанерой — для профилактики.

* * *

Под заунывные мелодии радио «Шансон» из динамика ожившего транзистора деда мама борется с паутинами, опутавшими изнутри бревенчатую избушку, выметает из углов пыль и мышиное дерьмо, заливает поверхности хлоркой, драит полы и до блеска натирает хрупкие, отливающие радугой оконные стекла.

— Вот, Танюх… Сколько мы тут с тобой не были, а? — удивляется она.

— Два года! — подаю голос с отсыревшей допотопной тахты. Устроившись на ней по-турецки, я весь день разбиралась с ворохом старых бумаг и пожелтевших газет, добытых из недр старого сундука в чулане. «Пусть всегда будет солнце»^[5], — напечатана на последней полосе газеты детская песенка, и я рву изъеденную жуками страницу на мелкие клочки. В последний раз мамино «просветление» пришлось на теплое время года пару лет назад — ровно столько мама не была на местном заросшем кладбище, где похоронены папа и брат.

— Два года, — испуганно шепчет она и садится на венский стул с истлевшим поролоном на сиденье.

— Вот ты все пьешь, пьешь, мам, прикидываешься, что живешь весело — а время летит! К ним, наверное, сейчас и пройти не получится!

Атакую мать, потому что досада на Ви и Че с их чертовой любовью многое подняла с души: вспомнился и сгоревший пуховик, и вечно урчащий от голода живот, и чувство своей второсортности и вселенской несправедливости.

— Ой, пью я, смеюсь… Ты тоже как блаженная вечно лыбишься, — огрызается мама и срывается на крик: — А ведь их уже все равно не поднимешь! Не вернешь!

— Но ведь я-то жива, мам, — говорю тихо и с удовлетворением смотрю, как она бессильно открывает рот, беспомощно смотрит на меня и отводит глаза.

В этот день я буду загорать до ожогов, пить квас и обливаться почти кипящей водой из бочки, в которой раньше по весне всегда плавали мелкие красные червячки, а после заката — сидеть на лавочке у дома, слушать ночных насекомых и птиц и, напрягая глаза, разглядывать темную даль, где у линии горизонта мелькают желтым огни поездов. И изо всех сил стараться вообще ни о чем не думать.

И, вернувшись на следующий день домой, с мазохистским удовольствием осознаю, что осталась все той же влюбленной по уши идиоткой.

* * *

С того раскаленного душного вечера, когда я готова была упасть в объятия Че и взлететь вместе с ним над набережной, прошло больше двух недель.

Выжженный Солнцем мир утопает во мгле. Горят торфяники и леса, стоит непроглядный смог: карающее светило забирает у растерянных людей самое ценное — возможность дышать. Днем я прячусь от гнева небес за мокрыми простынями, которыми завесила окна. Организм не принимает еду, меня спасают лишь дребезжащий вентилятор и холодный мамин квас.

Все это время Валя в одних трусах лежал на диване, глушил дешевое разливное пиво, крыл матом правительство и складывал скомканные пластиковые бутылки в кучку у подлокотника. Мама сегодня завелась на пустом месте и наконец выгнала его восвояси — одним раздражающим фактором меньше.

Остался еще один — и это, как ни странно, Ви. Она каждый день строчит мне отчеты о своей жизни в комфорте, любви, достатке и прохладе. Прохладе…

Вру ей, что отказала камера, и выйти в Скайп больше нет возможности. Я не хочу видеть Ви. Я ее ненавижу. Ненавижу себя, ненавижу Че, ненавижу людей в окнах соседнего дома, ненавижу весь мир — и пусть солнце спалит нас ко всем чертям!

Я все-таки открыла папку «One Love» и добралась до фотографий Вики и Че. Я увидела, как он умеет любить, какими темными становятся его глаза, какой прекрасной бывает улыбка… Каким невозможным и перехватывающим дыхание он может быть.

И в этом сорокаградусном аду я чувствую озноб при мысли, что со мной Че не будет таким никогда.