Цыганский барон - Дженнифер Блейк

— He многим, — согласилась Труди и добавила как будто через силу: — Мне мой шанс выпал, потому что Родерик — прекрасный человек.

— Прекрасный?

— В самом деле вы обе прекрасны! — воскликнул Этторе, подошедший в эту минуту и расслышавший, да и то, наверно, лишь последнее слово. — Две дамы, одна черноволосая и загадочная, другая белокурая и ослепительная, но прекрасны обе! До чего же мне повезло — я здесь с вами один! Меня одолевает искушение похитить вас обеих. Что скажете? Может, нам оставить этот унылый климат и втроем отправиться на солнечный Капри?

— Самодовольный хлыщ, — раздраженно бросила Труди и, легко поднявшись на ноги, быстро ушла.

— Увы, она меня не любит, — преувеличенно трагическим тоном вздохнул Этторе, — а я, жалкий, ничтожный червь, влюблен всей душой в каждый дюйм ее великолепного тела!

Это могло бы показаться забавным, так как Труди была выше маленького итальянца на целую голову, но сквозь насмешку, прозвучавшую в его голосе, прорывалось такое неподдельное отчаяние, что Мара даже не улыбнулась.

С наступлением сумерек цыгане начали возвращаться в табор. Они появлялись по одному и по двое, причем некоторые из ходивших на промысел в одиночку были детьми четырех-пяти лет. Этторе заверил ее, что это обычное дело: цыганские дети сами добывают себе пропитание, прося милостыню или воруя гусей и кур при помощи наживки, насаженной на крючок с леской. Им почти не случается заблудиться. У цыган принято оставлять друг для друга указатели в виде особым образом расположенных камешков или веточек, приводящих к месту расположения табора. Поскольку никто не обращает на них внимания, эти дети, как никто, умеют собирать и доставлять сведения, полезные для племени.

По возвращении в лагерь мужчины позаботились о лошадях и занялись починкой разной утвари, а покончив с делами, разлеглись на коврах у костра. Женщины ощипали индюшек, принесенных некоторыми из детей, и побросали потроха ждущим своей доли собакам. Индюшек начинили луком и специями и начали жарить на небольшом костре, специально разведенном для готовки. Дети играли, гонялись друг за другом между шатрами или гоняли мячик палкой. Старый скрипач начал играть. Другой мужчина взял мандолину и принялся перебирать струны, к ним присоединился третий цыган с гармоникой. Молодая женщина, взволнованная музыкой, отделилась от стенки шатра и пошла в пляс. Ее волосы, удерживаемые только узкой ленточкой, повязанной вокруг лба, рассыпались беспорядочной черной гривой по плечам и по спине, черные глаза влажно блестели. Ситцевая блузка мягкими складками облегала ее стан, широкая юбка то облепляла бедра, то разлеталась во все стороны, обнажая ноги выше колен. Она кружилась и раскачивалась, как в трансе, в такт музыке.

Время шло, но никто об этом не беспокоился, никто, казалось, даже не замечал, что час уже поздний. Все терпеливо ждали, пока будет готова еда. Стоило какому-нибудь младенцу заплакать, как ему тут же давали грудь или совали кусочек хлеба, смоченный в вине или в козьем молоке, и отправляли спать. Старики клевали носом. Никто никуда не спешил: жизнь есть жизнь, ее надо прожить. Пусть играет музыка. Танцуйте. Пойте. Кто знает, что принесет следующий час? Маре эта философия казалась завораживающей.

Она не заметила возвращения принца. То ли он и в самом деле решил подкрасться к ней потихоньку, то ли она, увлекшись музыкой и танцами, перестала замечать, что творится вокруг, но только что она была одна, а в следующую минуту он оказался рядом с ней.

Никто не устроил ему торжественной встречи. Его присутствие было воспринято как должное, словно он был одним из них. Мару это удивило. Она ожидала какой-то церемонии. Возможность спросить его об этом представилась позже, когда жареные индейки были разделаны и розданы всем присутствующим. Все набросились на еду, в лагере стало тихо.

— Я сын правителя их страны, которого цыгане в знак уважения зовут своим бароном, — сказал Родерик. — И какая же, по-вашему, честь должна быть мне оказана в связи с этим?

— Я не знаю, потому что понятия не имею, кто такой цыганский барон. Это их господин?

— Цыгане всегда были свободны, никто и никогда так и не смог их подчинить. Но поскольку отец моего отца и его отец до него заботились об их предках, кормили и одевали их, давали им работу, в то же время не мешая им свободно кочевать, это племя дает нам право на титул. Правда, он мало что значит и дается просто в память о милости, оказанной в старину, о верности и преданности в обмен на эту милость.

— Но если это племя, как я полагаю, родом из вашей страны, что они делают здесь, во Франции?

Он бросил на нее непроницаемый взгляд.

— Бродяги вне закона, они кочуют, где хотят, приходят и уходят. Разве для этого нужна причина?

— Я думаю, причина в том, что вы здесь.

— Почему? Разве эта причина привела сюда вас?

С каким смертоносным коварством он попал точно в цель! Маре показалось, что его слова вонзились ей в грудь подобно рапире, но она уже немного изучила этого человека и знала, что от него можно ожидать нападения в любую минуту. Ей вдруг совершенно расхотелось есть. Наклонившись вперед, Мара положила крылышко индейки перед Демоном, лежавшим у ее ног. Демон взглянул на нее вопросительно, словно сомневаясь, что подарок предназначен ему, потом зарычал на подкрадывающегося к добыче цыганского пса и впился зубами в крылышко.

Снова выпрямившись, Мара сердито сдвинула брови:

— Почему вы так говорите? Вы ведь знаете, я пришла сюда не по своей воле. Может быть, вам что-то стало известно, что могло бросить на меня тень? По-вашему, я из тех женщин, которые наносят тайные ночные визиты мужчинам?

— Куртизанка, расточающая коварные улыбки? Уличная проститутка, пристающая к прохожим? Нет, я так не думаю, но подобных женщин бывает нелегко распознать, и хуже всех те, что прячутся под маской респектабельности.

— Как это похоже на мужчин — осуждать женщин, которые делают лишь то, на что толкает их нужда!

Он взглянул на нее искоса.

— Вы их защищаете?

Мара почувствовала, что увязает в зыбучих песках словесной пикировки и не знает, как выбраться.

— Нет, не то чтобы… Просто я не думаю, что мужчина — любой мужчина — имеет право порицать женщин, которым приходится жить по правилам, установленным мужчинами.

— Еще одна сторонница равноправия женщин! Жорж будет в восторге.

— Жорж?

— Жорж Санд, известная также, хотя и против собственной воли, как мадам Дюдеван[4]. Вам непременно надо с ней познакомиться.

Он поднялся на ноги, не давая Маре времени ответить, и негромким, но звучным голосом отдал короткий приказ. Гвардейцы вскинули головы. У всех во рту или в руках были куски еды. Никто не двинулся с места. Цыгане тоже застыли в неподвижности, глядя на него.