Полный спектр - Тери Нова

– Это неправильно, ты должен помнить о тех, кого спас.

– Для такой крохи ты слишком умная, не так ли? – Я криво улыбаюсь, пытаясь скрыть горечь обстоятельств за маской веселья. Обычно люди ведутся на этот трюк, но девочка кажется куда более проницательной, чем любой взрослый, с которым я имел дело. – Знаешь что? Думаю, ты права.

Поражает, с какой легкостью мои пальцы нащупывают резинку, стягивая ее с запястья. На коже остается след, который исчезнет, но вдруг это именно то, что должно случиться, может быть, это знак, что я искупил свою вину перед Шай. Не оставляя себе времени на раздумья, беру хрупкую руку девочки, отмечая, насколько она маленькая и тощая, надевая резинку на ее запястье. Аксессуар кажется огромным, свободно болтаясь на бледной коже.

Примерно с минуту внимательный взгляд оценивает мой подарок, а потом крошечный проблеск улыбки дергает уголки ее губ.

– Спасибо. Но у меня ничего нет взамен, – она проводит рукой по спутанным волосам, прикусывая щеку изнутри.

– Ничего страшного. Ты спасена, это лучший подарок для меня.

Мы улыбаемся друг другу, подоспевшая команда медиков уже начала суетиться вокруг, невысокая женщина отталкивает меня в сторону, и я киваю, удаляясь туда, где Роддс руководит спасательной операцией, приказывая всем закругляться.

Девочку, чьего имени я так и не потрудился узнать, ведут к другой машине, чтобы доставить в медицинский центр, после чего примут решение о ее дальнейшей судьбе. Она робко шагает за женщиной-врачом, но не держит ее за руку, как держала меня. Несколько раз малышка оглядывается, а потом что-то быстро говорит и, срываясь на бег, спешит прямо ко мне.

– Вот! – Остановившись в паре шагов, она запускает руку в карман и вынимает распечатанную и мятую упаковку лакричных палочек. – Это все, что у меня есть, но я хочу, чтобы ты помнил.

А затем она так же быстро убегает, как только шуршащий пакетик оказывается у меня в руках. Я смотрю на липкое подношение, покрытое крошками от печенья и отвратительное на вид. Кажется, что это самое дорогое, что мне когда-либо дарили. Напоминание о том, что сегодня я спас чью-то жизнь.

Глава 5

Ремеди

10 лет

Ткань темно-серого платья врезается в плечи, но это и вполовину не так больно, как стоять коленями на голом камне, произнося слова молитвы. Как правило, католическая месса сама по себе не такая уж долгая, но вместе с приготовлениями и таинством может длиться не один час, и обычно подняться по ее завершении ужасно сложно.

День, когда я шагнула в ворота этого места ровно четыре года назад, должен был стать финальной точкой, спасением там, где уготован покой. Только вот план не сработал, а за свою сегодняшнюю вольность я получу наказание, в этом нет никаких сомнений. Заточение в мрачных, несмотря на святость, стенах – не то, что хотелось бы праздновать, именно поэтому ежегодно я отмечаю прибытие нарушением правил.

В прошлом году, например, пропустила два урока, солгав, что разболелся живот. Меня отправили к медсестре, но вместо этого я поднялась на крышу по пожарной лестнице, легла на горячий шифер, стянув платье, и обнажила себя солнцу. Отвыкшая от загара кожа уже через сорок минут покраснела и начала зудеть, чего не смогло скрыть слишком колючее форменное платье, и сестра Леони, узнав о моей лжи, а после бесцеремонно задрав рукав и подол, все поняла. Меня наказали, впервые за все время применив ремень в качестве орудия кары, и затяжная молитва, которую мои губы читали на повторе вслух до тех пор, пока голос не начал садиться, должна была закрепить наказание. Потом еще в течение целых трех недель я отрабатывала уборкой туалетов, спрашивая себя, стоило ли оно того.

Стоило. Определенно.

Большая часть варварских методов воспитания, используемых здесь, призвана, чтобы укрепить веру в Бога, только вот если бы он действительно существовал, мои дядя и тетя остались бы живы, а меня и других детей не похитили бы торговцы плотью. Если я и склонна верить в спасение, то не от божественного вмешательства, ибо не руки мнимого Господа сделали то, что казалось верным, пока незнакомый злой человек тащил меня, брыкающуюся и кричащую, в тот злополучный фургон. Парень, что спас меня, совершенно точно не был ни ангелом, ни Богом, он не пытался казаться опасным, просто был таковым. И почему-то кажется, что сейчас, как и прежде, он настолько же далек от всего возвышенного, насколько я не вписываюсь в навязанные устои.

Пребывание здесь, в монастыре святого Мартина, никогда не приблизит меня к пониманию, почему Господь, которому все здесь так беззаветно поклоняются, бездействует.

Не поймите меня неправильно, я не пытаюсь быть неблагодарной и не склонна очернять чужую веру, просто в голове не укладываются многие вещи. Например, то, как некоторые монахини позволяют себе тычки и едкие высказывания в адрес провинившихся послушниц. Они славят воображаемые силы, заставляя нас выполнять каждодневную работу, порой слишком тяжелую для некоторых детей. По словам матери-настоятельницы – все это приведет нас ко спасению и вечной жизни во Христе, но я думаю, адский труд и пробирающий до костей холод каменной часовни наверняка в скором времени подорвут здесь чье-нибудь здоровье, и тогда ни Бог, ни его чудеса уже не понадобятся.

Полная решимости укрепить свой протест, я протискиваюсь через узкие прутья кованого забора в той части территории, которая почти затенена высоким вязом. Сейчас время для чтения, у меня нет часов, приходится полагаться лишь на свои ощущения, чтобы вернуться в срок и не попасться на глаза кому-нибудь из монахинь по пути обратно в свою часть здания.

Мои действия слишком рискованны по множеству причин, одна из которых – получение наказания за попытку побега. Технически никто и не сбегает, я просто хочу отправиться на небольшую прогулку с определенной целью, но если меня все же застукают, вряд ли руководство монастыря станет слушать разъяснения. Главная опасность заключается в том, что маленьких девочек там, за пределами этого старинного и прочного забора, возведенного вокруг давних строений, слишком часто подвергают вещам, которым не следовало бы. Их похищают, продают, оскверняют и ломают, я уже проживала подобное раньше, и добровольно отдавать себя вероятности нового похищения – ужасная глупость.

Но четыре года в послушницах так или иначе только укрепили мое внутреннее упрямство. Может быть, если бы не письмо, полученное некоторое время назад, я бы оставила любые