Мирное время - О. Куран

Во время Войны Режимов Боргес возглавлял Карательный Корпус. И тогда добродушного доктора Феделе — лучшего специалиста по симбионтам на всей Ламии — называли не иначе как Мясник.

— Добрый вечер, доктор Боргес, — Йеннер кивнула. — Отлично выглядите. Мир вам к лицу.

— Мир всем к лицу, четыре-шестнадцать. Здоровый сон и отсутствие стрессов творят чудеса, я утверждаю это как врач.

Он всегда обращался к Йеннер на военный манер — по номеру, как это было принято в Карательном.

Во время войны она и сама звала его «Нулевой».

— Как ваша работа? — Йеннер вежливо улыбнулась. — Пациенты не доставляют вам проблем?

— Девочка моя, на любого проблемного пациента есть своя мануальная терапия, — Боргес улыбнулся, довольно жмурясь. В уголках глаз появились лучики-морщинки, придавая его лицу немного мечтательное выражение. Боргес думал о пытках в тот момент, Йеннер знала это точно.

Именно так Нулевой улыбался, когда он занимался допросами военнопленных. Он всегда любил свою работу. У него даже был любимый кожаный фартук с аппликацией: желто-белым цветочком.

— А вы сами еще не устали от своей скучной станции, четыре-шестнадцать?

— Нет, доктор Боргес. Меня все устраивает, — Йеннер его боялась. Как, впрочем, и все, кто знал его достаточно хорошо. Только дураки не боялись Боргеса, но дураки в Карательном не служили.

— Моя мама не рожала идиотов, девочка моя, — Боргес лениво сложил руки перед собой, чуть склонил голову на бок, словно изучал любопытное насекомое. Он сидел за столом — скорее всего, в своем новом кабинете с идеальной системой кондиционирования — аккуратный и улыбчивый и был все тем же садистом и психопатом, что и во время войны.

— У меня проблемы с симбионтом.

Боргес рассмеялся:

— Помнится, я это уже слышал. У вас нет проблем с симбионтом, четыре-шестнадцать, только с головой. Сколько у вас сейчас синхрон? Пятьдесят пять? Пятьдесят четыре?

— Пятьдесят четыре и пять, — Йеннер не удивляло, что он определял так точно. В конце концов, Боргес действительно был лучшим. И это он делал ей операцию по вживлению. — Мне удалось поднять совместимость до восьмидесяти двух. Потом она снова упала.

— Ну же, четыре-шестнадцать, вы знаете, что я хочу услышать, — он подался вперед, улыбнулся ласково.

— Как вы и предупреждали.

— Музыка, девочка моя. Эти слова звучат как музыка. Вы так гордились своим маленьким рецептом: сбежать на маленькую сонную станцию. Никаких стрессов, никакого насилия. Я же говорил вам, это до первого сильного переживания. Проблема не в симбионте, потому что симбионт это просто техно-паразит. Искусственная органика и программа поведения. Да, он меняет носителя, делает агрессивнее, но у него нет сознания. И все желания, которые вы ему приписываете, это все вы. От начала до конца. Хотел бы я знать, на чем именно вас переклинило.

Они уже много раз это обсуждали, и Йеннер уже много раз объясняла:

— Для меня это не так. Я не нормальный симбиотик. У меня слишком низкая совместимость, симбионт так и не стал до конца моей частью.

— Девочка моя, если бы симбионт не прижился, он сделал бы в вас несколько новых дырок, и попытался уползти. Вам, четыре-шестнадцать, так нравится чувствовать себя уникальной, но вы обычная пизда, которая выдает свои психозы за медицинские проблемы.

Людям, которые его плохо знали, Боргес всегда казался исключительно вежливым человеком. И это тоже не соответствовало действительности. Йеннер давно привыкла, за время службы в Карательном он называл ее и похуже:

— Низкий синхрон — не психологическая проблема. Несовместимость симбионта…

— Заткнитесь и не позорьтесь, — Боргес снисходительно улыбнулся. — Несовместимость чего? Техно-паразит совместим со всеми, он и создан, чтобы вживлять его людям. Несовместимость бывает только у человека. Вы не готовы принимать симбионт как часть себя и отторгаете его. У себя в голове. Все, что вам нужно, это наконец перестать думать о симбионте «он» и начать думать «я».

Об этом они тоже уже много раз спорили, но Боргес просто не понимал, как это воспринималось изнутри:

— Я не могу этого сделать. И у него есть сознание — по крайней мере, в зачаточной форме. Он может хотеть, проявлять агрессию, действовать, хотя я не давала ему команды.

— Нет, четыре-шестнадцать, — Боргес ласково улыбнулся. — Не может. Знаете, как это звучит? Как если бы я говорил: у моего хуя есть личность.

— Ваш хуй, доктор, — Йеннер знала, что он ее провоцировал. И у него получалось, — не пытается ничего делать сам по себе. Он часть вашего тела и подчиняется вашему сознанию.

Боргес рассмеялся. Он обожал, когда удавалось вывести Йеннер из себя:

— Как мало вы знаете о мужчинах, девочка моя.

— Мы говорили о симбионте.

— Уже много раз, — Боргес мечтательно прищурился. — И вы всегда реагируете, как в первый. Подумать только, из всех проблем, которые у вас могли бы случиться, — некроз тканей, неправильное прорастание искусственной органики, атрофия нервов и клиническая шизофрения, — вы беситесь из-за низкого синхрона. Исправить который дело нескольких часов. Девяносто восьми у вас, конечно, никогда не будет, но восемьдесят пять — вполне реальная цифра.

— Вы знаете, что я пыталась, — напомнила Йеннер. — И что это невозможно.

Боргес сцепил пальцы, оперся на них подбородком и улыбнулся шире:

— И вот это, четыре-шестнадцать, мой любимый парадокс. Вы приписываете симбионту то, что вы не готовы принять в себе. Не можете признать, что вам нужен контроль, нужно ощущение собственной власти. Что вы можете поставить человека на колени, заставить орать от боли, и вам будет хорошо. Что вас, четыре-шестнадцать, это заводит. И вот она, настоящая вы. Это не симбионт, хотя, да, это он вас такой сделал.

Он говорил абсолютно откровенно, не пытался играть словами, потому что знал — правда делала Йеннер больнее. Боргес любил делать людям больно, никогда этого не скрывал.

— Даже если это настоящее, доктор, что насчет всего остального? Или вы думаете, вторая часть, та, которую я воспринимаю как себя, — ложь? То, как я хочу беречь близких мне людей, то, как мне плохо, если они начинают ненавидеть меня и бояться, — это что, вы думаете, такое кокетство? Что мне достаточно просто вернуться в Карательный и все станет хорошо? Думаете, для счастья мне хватит контроля, насилия и компании мясников вокруг?

Он улыбался, смотрел на нее абсолютно непроницаемыми черными глазами, и наслаждался той реакцией, которую спровоцировал.

Йеннер знала, что так будет. И он тоже это знал.

Они только теперь начинали говорить всерьез.

— Нет, четыре-шестнадцать. Не думаю, что вам этого хватит. Иначе я никогда не отпустил бы вас. Знаете, я предпочитаю держать своих ручных психопатов ближе к телу. Так что у меня