Теория страсти - Сандра Мэй

— Заметь: твоя любимая психология. Ошарашили — усыпили бдительность — и вот позади уже и самое страшное.

— Я убью тебя.

— Ты скажешь мне спасибо.

— Я тебя убью. Как только получу возможность передвигаться.

— Хорошо, я умру, но ты вскоре раскаешься и будешь лить горькие слезы на моей могиле. Как несправедлива была я к Рокси, скажешь ты. Она сделала из меня королеву Багамских островов, по ее милости все мужчины штабелями лежали у моих гладеньких стройненьких ножек, а я убила ее, неблагодарная змея. Вот что ты скажешь, зубрилка несчастная. Так, все, спасибо, Сью, я у тебя, как обычно, в следующий четверг. Теперь у нас педикюр, маникюр, куафер и окуляр, то есть окулист.

— Мне не нужен педикюр.

— Педикюр нужен всем.

— Я не крашу ногти на ногах. И на руках тоже.

— Ц-ц-ц, ты перепутала времена глагола! Не красиЛА.

— Я не хочу!

— Вперед! Педикюр — это не только малярные работы. Скажи Сью «до свидания».

— До сви…

— Пока, Конни. Соберешься ко мне в следующий раз — звони, у Рокси есть телефон.

Ошеломленная Конни едва вспомнила, что надо надеть джинсы, а неугомонная Рокси уже тащила ее по светлым коридорам, то и дело здороваясь с удивительными созданиями. Лица некоторых были закрыты марлевыми повязками, свободными оставались только глаза и рот. Лица других покрывал толстый слой самой настоящей грязи. Некоторые приветствовали Рокси прямо из кабинетов, ибо лежали на кушетках, обмотанные полиэтиленовой пленкой и опять же обмазанные какой-то дрянью. С точки зрения Констанции, отличить их друг от друга было совершенно невозможно, но Рокси, кажется, ни разу не ошиблась.

Они влетели в большой светлый кабинет, где ворковали, журчали, хихикали и трещали около десятка молодых и пожилых женщин в белых купальных халатах. Ноги и руки их покоились на специальных подставках и столиках, а молоденькие симпатичные девушки непринужденно подрезали и красили чужие ногти, терли чужие пятки пемзой — и при этом так же жизнерадостно журчали, ворковали и хихикали.

Конни была переодета в халат, усажена в свободное кресло, и смуглая маленькая китаянка, которую Рокси расцеловала в обе щеки и назвала Лу Синь, принялась колдовать над руками и ногами Констанции. Впрочем, эта процедура, надо отдать ей должное, оказалась весьма приятной, так что Конни даже чуточку расслабилась.

У «куафера», то бишь у парикмахера, девушку ждал сюрприз. Во-первых, зеркала висели только при входе, перед креслами их не было. Это чтобы клиентка не мешала мастеру творить спокойно, объяснила Рокси. Во-вторых, мастером оказался маленький, тонкий, гибкий как змея юноша, которому при ближайшем рассмотрении оказалось не меньше пятидесяти. Волосы у пожилого мальчика были острижены коротким ежиком, но на лоб спускался кокетливый завиток. Губы и глаза были искусно подкрашены.

Констанция почувствовала, что неудержимо краснеет, но Рокси уже троекратно лобызалась с удивительным куафером.

— Рокси, подружка, ты расцветаешь, словно роза мая.

— Жозеф, милый, на дворе еще апрель, но все равно спасибо.

— Филировочку? Завивочку?

— Филировочку, пожалуй, можно бы, но это после, я собиралась к Сью в четверг, тогда и зайду. Сегодня я привела подругу. Она едет на Багамы, ты должен поколдовать, но только без кардинальных мер. Я обещала.

— Леди, вам уже говорили, что вы прелестны?

— Н-нет…

— Мужики — грубые животные. А женщины — завистливые змеи. Слушайте Жозефа, ибо Жозеф понимает толк в красоте. Итак: вы — прелестны. Хотя и несколько запущенны.

— Но я…

— Садитесь. Думайте о хорошем. Можете дремать, можете медитировать, можете петь песни и декламировать стихи — лишь бы вам было хорошо. Не думайте только об одном, о вашей прелестной головке. О ней подумает Жозеф. Рокси, ты посидишь?

— Если я не мешаю.

— Роза моя, ты не можешь мешать. Ты — та муза, без которой невозможен полет фантазии. Кстати, в четверг я не работаю.

— Отгульчик?

— Сейшн. Я познакомился с одним херувимом… Глаз не отвести. Он приходит к этой нахалке Мардж на маникюр, я прохожу по коридору и чувствую — умираю! Таких просто не бывает. Подстерег его в коридоре, убедил подстричься, слово за слово, туда-сюда, одним словом, в четверг мы едем за город большой компанией, и мой Марчел со мною.

— Марчел? Что-то римское.

— Румын. Или венгр. Я вечно путаю этих славян. А может, они и не славяне вовсе…

Констанция закрыла глаза. Ее академический мозг, привыкший к четким и логичным умопостроениям и схемам, давал сбои. Вот сейчас, лениво думала она, я сижу в кресле и меня стрижет сумасшедший гей. Сумасшедшая Рокси с ним треплется, обсуждает нижнее белье, кстати, дамское. Но ведь я сама пришла сюда, добровольно. Вывод прост: я тоже сумасшедшая. Таким самое место в пансионате… пансионате… на берегу океана маленький пансионат, в нем живут молодожены, то есть люди, которых я изучаю. Люди, которые любят. И которых любят. А я изучаю. И никого не люблю. И меня никто не любит. Но… как можно изучать то, о чем ничего не знаешь…

Голоса Рокси и Жозефа становились все глуше, дальше, неразборчивее. Голове было легко, и по позвоночнику бегала приятная щекотка. Хорошие руки у этого Жозефа, подумала Конни, прежде чем провалиться в приятную и невесомую дымку дремоты…

— Конни, детка, не хочешь пойти поиграть на улице?..

— Нет, мама, спасибо, я читаю.

— Конни, поедем кататься на велосипедах?..

— Спасибо, па, не хочется. Очень интересная книга.

— Малышка, я принесла тебе горячих блинчиков с сиропом…

— Потом, бабушка, потом.

До нее доносились изредка разговоры на кухне, странные, бессвязные, лишенные смысла и логики — с ее собственной точки зрения.

— … Я никогда не был таким. Ты, насколько я помню, тоже, Лили. Ма, что ты скажешь?

— Я бы сказала, что от нее нужно спрятать книжки. По крайней мере, некоторые.

— Мама, вы думаете, она может схватить что-нибудь…

— Нет, Лил, Мопассана я в виду не имею. Кстати, я его схватила, как ты выражаешься, в десять лет и ничегошеньки не поняла. Я имею в виду все эти заумные книги. Она читает Фрейда! Спенсера! Дарвина!

— Она у нас умница, это верно.

— Я бы показала ее врачу.

— Что вы такое говорите, мама!

— Лил, я никогда не вмешивалась, ты же знаешь, но с девчонкой творится что-то не то. Она не играет в куклы. У нее нет подруг. Она вообще не играет, в принципе. Это неправильно. Не знаю, хорошо это, плохо, страшно или полезно — но неправильно. Дитя человеческое должно играть.

— Ма, может, нам взять ее с собой в Те-Пас? Две недели на лодках по Саскачевану, места там потрясающие… Она же ездила с нами, когда была совсем маленькой. Скажи, Лили?