Я растопчу ваш светский рай - Натали Карамель

Из последних сил, трясущейся, но твёрдой рукой она поднесла пальцы к виску. Чёткий, выверенный, безупречный воинский салют. Прощание капитана.

И там, в иллюминаторе, будто по невидимой команде, двинулись тени. Первым, стиснув зубы, честь отдал Гром. Потом, вытирая ладонью лицо, подняла руку Вера. Кирилл, всё ещё бледный. Саша, наконец поднявший голову, — его лицо было мокрым. Даже некоторые учёные, обнимая друг друга, поднимали ладони к стеклу.

Это был их последний, беззвучный разговор. Признание. Благодарность. Прощание. Сущности сомкнули круг. Их скрежет был теперь единственным звуком во Вселенной. Ирина почувствовала не разрыв, а странное, всепоглощающее растяжение — будто сама ткань её существа, её Σ-сигнатура, начала вибрировать на неслыханной частоте, отрываясь от якоря собственного тела.

У Ирины больше не было сил даже стоять. Сознание ускользало, как песок сквозь пальцы, гася последние образы: сияние факелов «Феникса», застывшие лица у стекла… детский силуэт, прижавшийся к взрослому.

Боли она не почувствовала. Сознание оставило её раньше, чем первое щупальце искажённой реальности коснулось её брони. Она просто мягко осела на колени, а затем безвольно рухнула на холодный настил дока. Последняя мысль — «Всё сходится. Миссия выполнена». Последнее чувство — глубокое, неопровержимое удовлетворение.

Её мир, мир арен, пустых побед и генеральского предательства, закончился. Здесь. На краю чёрной тюрьмы. Но он закончился не поражением. Он закончился единственной настоящей победой за всю её жизнь. Победой, которую не внесут ни в какие протоколы и не объявят на стадионах. Её узнали только лица за стеклом «Феникса» — и тишина, наконец, обретённая в её собственном сердце.

Глава 10. Пробуждение в инее

Не было ни тьмы, ни света в привычном понимании. Был непостижимый провал сквозь слои реальности, как сквозь мутный переливающийся лёд.

Осколки воспоминаний проносились мимо, не цепляясь за сознание: рёв трибун, холодок экзо каркаса, лица Грома, Веры, Кирилла, Саши за бронестеклом, искажённые горем. Последний взгляд на девочку, которую она спасла.

И ощущение мощного, безличного рывка. Будто крюк зацепился за самую сердцевину того, что она собой представляла, и потащил сквозь барьер, о котором говорили на теории в «Пределе». Через фазовый сдвиг, через саму ткань Σ-сигнатур.

В этом не-пространстве звучал Голос. Тот самый, что читал протоколы в лаборатории «Предела». Теперь он звучал не из динамиков, а из самой ткани реальности — ровный, механический и в то же время древний, как шёпот звёзд.

«Аномальная Σ-сигнатура обнаружена. Критерий «жертвенный акт» выполнен. Критерий «носитель-реципиент»: совпадение на 96,7 %. Ближайший доступный стабильный носитель с минимальным порогом отторжения. Идёт перезапись…»

Её существо, её память, её «Я» — всё, что уцелело от разрыва, — сжали в тисках невероятной силы и протащили сквозь игольное ушко.

«…синхронизация с носителем… преодоление сопротивления… внедрение…»

Последним ощущением было чувство глубокого, фундаментального несоответствия. Как будто её пытались втиснуть в ящик, слишком маленький и хрупкий для её истинных размеров.

«Перезапись завершена. Интеграция начата.»

Первым пришло ощущение холода. Пронизывающего, влажного, идущего от промозглых каменных стен и сквозняка из-под двери. Он был иным, не космическим — земным, гнетущим.

Потом — боль. Она провела внутреннюю ревизию, как делала это перед каждым боем на арене. Результаты были катастрофическими.

«Корпус» — истощён, мышечный тонус близок к нулю, признаки систематического недоедания и адреналинового истощения.

«Каркас» — микротрещины в рёбрах справа, застарелый вывих левого плеча, многочисленные контузионные повреждения мягких тканей.

«Система жизнеобеспечения» — поверхностное, сбитое дыхание, пульс слабый и частый, как у загнанного зверька. Это не тело воина. Это тело жертвы, доведённой до предела. И оно было её новым и единственным оружием. Отвратительная ирония.

Первым, что ударило в нос — запахи. Тяжёлый, удушающий аромат дорогих, но приторных духов — не её. Запах воска для паркета, старого дерева и… лёгкий, но отчётливый медный душок крови, впитавшейся в ткань наволочки. Под этим — тонкая, едкая нотка портвейна и табака, въевшегося в одежду кого-то другого.

Пальцы провели по поверхности, чтобы ощутить текстуру. Шёлк. Гладкий, дорогой шёлк простыней и ночной рубашки. Но под ним тело ныло и горело синяками.

Волосы, рассыпанные по подушке — длинные, мягкие, чужие. Невыносимая, парализующая слабость, смешанная с паническим желанием не двигаться, чтобы не разбередить свежие раны.

Ирина (была ли она ещё Ириной?) пыталась открыть глаза. Веки отяжелели от слёз — не её слёз. Чужих. Солёных и бесконечных. Сквозь слипшиеся ресницы пробился свет. Тусклый, серый рассвет из высокого окна, затянутого дорогой, но безвкусно густой кружевной шторой.

Она лежала в огромной, холодной постели с резным деревянным изголовьем. Комната… была большой, даже роскошной, и от этого — вдесятеро более чужой. Высокие потолки с лепниной, массивная тёмная мебель, мраморный камин, в котором не топили. Всё было дорого, старо, подавляюще.

И пусто. Ни одной личной безделушки, кроме серебряного зеркала на туалетном столике, лежащего лицом вниз. Ни книг, ни картин. Это была не комната. Это была тщательно обставленная витрина для демонстрации статуса, в которую зачем-то поставили кровать. И в этой кровати, как ненужный, сломанный аксессуар, лежала она.

«Где… где я? «Предел»? Нет… шаттл… я…»

Память разъярённым зверем, вцепилась в последние кадры: скрежет металла, лица за стеклом, чувство выполненного долга. Гибель.

Она должна была быть мёртвой.

Паника, чистая и животная, попыталась подняться из груди, но наткнулась на стальную стену профессиональной выучки. Оценка обстановки. Контроль дыхания. Минимум движений.

Она заставила себя сделать медленный, осторожный вдох. Боль в рёбрах подтвердилась. Она попыталась пошевелить руками и ногами. Всё работало, но тело было чужим. Слишком лёгким, слишком… молодым? Хрупким. В нём не чувствовалось привычной мощи, отточенности мышц, даже следов имплантов или нанопрошивки.

Из-за двери — массивной, дубовой — донёсся голос.

Мужской. Грубый, с густой, пьяной хрипотцой и нескрываемым раздражением. Он гремел в коридоре.

— Илания! — проревел он, и от этого имени всё внутри сжалось в ледяной, знакомый ком ужаса. Ужаса не её, а этого тела, его костной памяти. — Довольно валяться! Отпирай! Или я велю вышибить дверь! Ты слышала, что я сказал вчера? Через неделю прием, и ты будешь улыбаться, чёрт тебя побери!

Удар кулаком или плечом о дверь. Не чтобы сломать — дверь была крепка. Чтобы напугать. Привычный, отработанный жест хозяина, требующего покорности от вещи.

В мозгу Ирины, поверх её собственного нарастающего гнева, всплыли чужие, обрывочные картинки: этот голос, снисходительно-ласковый на людях; этот же голос, шипящий гадости наедине; летящая в лицо тяжёлая рука; собственное беззвучное падение на ковёр; и унизительную, детскую надежду что, если