Любовь в Лопухах - Ника Оболенская

Освещаемый лунным светом широкими шагами Демьян уходил прочь. Без куртки и шапки. Он будто не чувствовал мороза вовсе.

Не мужик, а снежный человек. Его даже ни ледяная вода, ни колючий снег не испугали.

Я залипла на его спине, когда он вдруг обернулся.

Видел, как я пялюсь на него или нет?

Спрятавшись за занавеской, я прижала руку к груди.

Сердце отчаянно билось о ребра.

И мне категорически не понравился его ритм.

Хорошо, что я с собой прихватила пару бутылок отличного вина.

— Самое время полечить нервишки, да, мой хороший? — сообщила Кингу, и пес согласно хрюкнул.

«И изгнать отсюда дух этого пошляка!» — добавила мысленно.

Глава 17. Женушка

Демьян

Очкастая.

Надо же было такое ляпнуть.

Но слово само будто на язык прыгнуло, стоило признать в бешеной курице соседскую девчонку и грозу моего детства — Любку Т и шину.

Когда она ворвалась в парную и устроила мне ледяной фреш, последнее, о чем я думал, это благодарность.

Сперва прибить хотелось.

До зудящих ладоней.

Ну я взял и нашлепал по заднице со всем усердием.

Чтобы до мозга быстрее дошло, и в следующий раз он на «тормоз» жал поактивнее — а то, фиг знает, куда еще остальное тело вместе с жопой занесет.

Не все такие, как я.

Кто-то может и вместо профилактических ата-та выдать вполне весомых звездюлей.

А я добряк.

Особенно, когда обламывается горячий секс.

Так прям добро из ушей и прет, аж тянет раздать.

Альтруизм, хер ли.

Ну я и «раздавал»… по левой и правой ягодице.

И только позже разглядел в зареванной мордашке знакомые с детства черты.

Люба за эти годы сильно изменилась.

Ну стоило начать с того, что она выросла. Даже кое-где округлилась как надо.

Грешен. Слабость к красивым задницам у меня давняя.

А уж после того, как полгода проторчишь в Ярудейском — где на сто километров вокруг только тишина, вечная мерзлота, мужики да медведи, — любая женщина покажется богиней.

Любка если и была богиней, то однозначно хаоса.

В два счета обломала мне жирно наметившийся секс, устроила дебош с отбитием мизинца.

Фурия бешеная.

Пришлось посадить ее задницей в сугроб, чтобы немного остыла, а самому — шмотки в охапку и Ульку вызванивать.

Та вообще какую-то дичь несла.

Что-то про извращенцев, изменщиков и «в рот она манала наши четверги».

А потом сбросила вызов и больше трубку не брала.

Вот с четвергами вообще ни хрена не понял.

Зато инфа про жену меня очень даже заинтересовала.

И я, одевшись поприличнее — ну не с голым же задом ходить? — отправился знакомиться с внезапно обретенной благоверной.

Новоиспеченная женушка едва не стала новопреставленной рабой божьей, устроив перформанс с табуретом и веревкой.

Я тогда рванул к ней без раздумий.

В голове только — почему-то голосом Михалыча, нашего бригадира — зазвенело: «Ядрёна кочерыга!»

Успел. Поймал. А в ответ ни «спасибо», ни «здрасьте».

Любка шипела рассерженной кошкой и сверкала сердито глазищами, уверяя меня, что у нее все было под контролем.

Ага-ага. Охотно верю.

Ну она с детства отличалась особым умением влипать в неприятности.

Но как-то с возрастом фляга у нее свистеть стала не по-детски.

И на этом «знакомство» стоило бы закончить. «Развестить» тут же по-быстрому, вернув себе гордое звание холостяка.

Вертелся в башке еще один варик: обложить обломщицу по матери и оставить разбираться со всем одной.

Но я ж типа джентльмен.

Слово теть Зине дал. Помощь обещал.

И теперь стою и гляжу в глазищи серые, обрамленные пушистыми ресницами, и не знаю, чего больше хочется.

Взять и отшлепать еще разок по круглой жопе?..

Красивая зараза. И это я уже не про Любкину задницу.

Фигурка ладная. Со всеми выпуклостями и впуклостями.

Губешки, реснички, щеки с нежным румянцем… тонкие запястья и сами пальчики тоже тоненькие, но цепкие.

Хрупкая статуэтка с облаком светлых волос.

Язык, правда, без костей, но ему можно найти другое — более подходящее по случаю сорванного траха — применение.

Или поцеловать?..

Губы у Любы очень выразительные. Пухлые, розовые… зовущие.

Особенно, когда она не поджимает их недовольно в куриную гузку.

— И вообще, чего ты здесь торчишь? — Люба задирает нос и снова пытается встать на носочки.

Забавная.

— Зашел поблагодарить за сорванный трах, — говорю, а сам гипнотизирую ее рот.

— Не за что, — ершится. — И вообще, впредь удовлетворяй свои инстинкты подальше от меня…

— О, не сомневайся, Очкастая, в следующий раз тебя не приглашу… — Я снова называю ее этим дурацким прозвищем.

Ну нравится мне, как она каждый раз вспыхивает, стоит назвать ее очкастой.

В ответ ее глаза мечут молнии, а на щеках расцветает румянец.

Дразнить же не запрещено?

Налюбовавшись, придвигаюсь ближе.

— Но если захочешь присоединиться, знаешь, где меня найти…

И снова пялюсь на ее губы.

Или сначала поцеловать, а потом отшлепать?

А между этими событиями вставить немножечко кайфа для младшенького, который от моих неожиданных фантазий зашевелился в штанах.

— Размечтался! — В момент моих пошлых размышлений Люба как раз облизала губы. Быстрым движением, едва ли осознавая.

И я, как додик, залип на них. Представляя, выкручивая фантазию на максимум.

Вот я резко сокращаю расстояние между нами до куцых миллиметров и сразу приникаю губами к губам.

Люба тихо ахает, приоткрывая рот, и я тут же пользуюсь лазейкой.

Толкаюсь языком, сплетаюсь с ее, чувствую вкус и дурею от него. Почему-то Люба пахнет клубникой, которую я с детства терпеть не могу.

Но сейчас это кажется правильным. Она пахнет умопомрачительно: сладко, нежно.

Когда Люба со стоном обнимает меня за шею, даю волю рукам.

Глажу все ее выпуклости, сминая, вдавливая в себя. Задираю выше платье… оно мешает мне ощутить гладкость кожи… ощутить всю Любовь.

Ее имя, как и вкус клубники, самое подходящее из всех. Хочется вылюбить со всем усердием и не раз…

Она тихо стонет в ответ, жмется сильнее, ближе.

Предлагает себя, позволяя целовать ключицы и верх аппетитной груди.

И мне окончательно рвет башню.

Я подхватываю ее как пушинку и вжимаю в стену. Целую теперь жадно, напористо, прикусывая нежную кожу на шее, намеренно оставляя на ней отметки.

Люба одной рукой помогает мне расправиться с молнией джинсов…

Нетерпеливо стаскиваю с нее колготки, следом ее трусики рвутся с громким треском, и она удивленно ойкает.

— Я куплю тебе другие, — шепу между поцелуями, упираясь лбом в ее.

Стояк каменный. Больше не выдержу.

Смотрю в невероятные глаза и одним толчком