Роковой шаг - Виктория Холт

— Ха, ха! — воскликнул он. — «Вон!» — сказал король Франции. Двор Сен-Жермена! Какое право имеет Яков на свой двор, когда его изгнали из единственного, на который он мог претендовать!

— У него было на это разрешение короля Франции, — напомнил ему Джереми.

— Король Франции! Враг нашей страны! Конечно, он готов на все, чтобы досадить Англии.

— Естественно, — вставил Ли. — Ведь он был с нами в состоянии войны.

— Был! Ах, был! — воскликнул Карлтон. — Что же теперь будет с нашими маленькими якобитами, а?

Я больше не могла сдерживаться. Я подумала о Хессенфилде, храбром, сильном, высоком. С течением времени он стал даже выше в моем представлении, и я до такой степени возвысила его добродетели и свела на нет недостатки, что он превратился в какой-то идеал. Второго такого не существовало, и если он был якобитом, значит, якобиты были замечательными.

— Они не маленькие! — взорвалась я. — Они высокие… выше, чем ты.

Карлтон в изумлении уставился на меня.

— Ах вот как? Так значит, эти предатели — раса гигантов, верно?

— Да, это так! — вызывающе воскликнула я. — И они храбрые и…

— Вы только послушайте! — воскликнул Карлтон. Глаза его широко открылись, кустистые брови взметнулись вверх, а челюсть подергивалась, как обычно, когда он пытался подавить веселье. Но он все-таки сердито стукнул по столу. — Среди нас есть маленький якобит. Так, моя девочка, а знаешь ли ты, что делают с якобитами? Их вешают за шею, и они висят, пока не умрут. И они заслуживают это.

— Перестань, Карлтон, — сказала Арабелла. — Ты пугаешь ребенка.

— Нет, не пугает! — закричала я. — Он только сказал, что якобиты маленькие, а они не маленькие.

Карлтон не мог отказать себе в удовольствии поддразнить меня.

— Я вижу, нам надо быть внимательными. Надо последить, чтобы она не устроила заговора здесь, в Эверсли. Пожалуй, она поднимет восстание, вот что она сделает.

— Не говори ерунды, — сказала Арабелла — Попробуй-ка этих сладостей, Кларисса. Дженни сделала это специально для тебя. Она сказала, что ты их любишь.

— Как ты можешь говорить о сладостях, когда наша страна подвергается риску! — воскликнул Карлтон.

Но я знала, что он только забавляется по моему поводу, и была довольна, что смогла высказать свою точку зрения о росте якобитов и защитить Хессенфилда. Я повернулась к конфетам и выбрала ту, которая пахла миндалем, потому что я их особенно любила.

Внимание Карлтона отвлекли от меня, но он продолжал говорить о якобитах.

— Говорят, королева благосклонна к своему брату. Вот что получается по женской логике. Я посмотрела на него в упор и сказала:

— Это измена королеве. И это похуже, чем говорить, что якобиты высокие.

Его подбородок задрожал от смеха, но он опять свирепо посмотрел на меня.

— Вот видите, она всех нас выдаст.

— Это ты так сделаешь, — напомнила я ему, — высказываясь против королевы.

— Довольно, Кларисса, — сказала Присцилла, которая всегда нервничала, когда говорили о политике. — Я устала от этого разговора. Давай оставим мужчин одних, если им нравится вести свои глупые настольные баталии. Мне думается, недавно заключенный мир и потери, которые мы понесли на пути к нему, будут хорошим ответом на все их теории.

Иногда Присцилле, довольно кроткой по натуре, удавалось утихомирить Карлтона как никому другому, даже Арабелле.

Бабушка была необыкновенной женщиной. Она родила мою мать тайно в Венеции. В свое время я узнаю, как это произошло, потому что в обычае женщин нашей семьи было вести дневники, в которые они открыто и честно записывали все, что с ними случалось. Это было для них делом чести; и когда нам исполнялось восемнадцать лет — или раньше, по обстоятельствам, нам разрешали прочесть жизнеописание наших предшественниц.

Мы как раз собирались подняться из-за стола и оставить мужчин, когда вошел ошарашенный слуга.

Арабелла спросила:

— В чем дело, Джесс? Джесс сказал:

— О, миледи, кто-то стоит у дверей. Это иностранка… кажется, она не знает языка. Она только стоит там и все повторяет: «мисс Кларисса» и «мисс Дама-рис». Вот и все, что я мог понять, миледи. Остальное какая-то ерунда…

Дамарис поднялась.

— Надо посмотреть, в чем дело. Ты говоришь, она упомянула меня?

— Да, госпожа. Она сказала «мисс Дамарис», только это. И еще «мисс Кларисса».

Я последовала за Дама рис в зал. Арабелла и Присцилла шли за нами. Большая дубовая дверь была открыта, и на пороге стояла фигура в черном.

Это была женщина, сжимавшая в руках мешок. Она что-то быстро говорила по-французски. Слушая ее, я вдруг вспомнила язык и подбежала к ней.

Она смотрела на меня, не веря своим глазам. Я очень изменилась за эти годы, но все же узнала ее.

— Жанна! — воскликнула я.

Она очень обрадовалась, протянула ко мне руки, и я кинулась к ней.

Потом подошла к Дамарис. Жанна отпустила меня и, боязливо посмотрев на нее, начала быстро и сбивчиво говорить, однако, я легко понимала ее речь, смысл которой был таков.

Мы всегда говорили, что будем ей рады. Мы звали ее с собой, но она не могла оставить свою мать и бабушку, поэтому не поехала с нами. Но мы сказали, что она может приехать, и она запомнила это. Бабушка умерла, мать ее вышла замуж, и Жанна теперь была свободна. Поэтому она вернулась к своей маленькой Клариссе, которую спасла, когда та осталась совсем одна. И она опять хочет быть с ней… а Дамарис сказала…

Дамарис на своем ломаном французском сказала, что мы рады видеть Жанну.

Арабелла, сносно говорящая по-французски, так как до Реставрации жила в замке во Франции, ожидая, когда Карл II вновь обретет свой трон, сказала, что она уже слышала о заслугах Жанны и приглашает ее в свой дом.

Дамарис только повторяла:

— Конечно. Конечно.

Я вдруг перенеслась обратно в сырой подвал, где только Жанна могла защитить меня от жестоких улиц Парижа и от жизни. И я закричала:

— Ты понимаешь, что они говорят, Жанна? Ты остаешься с нами. Ты приехала к нам, и теперь твой дом здесь.

Жанна заплакала и снова обняла меня, глядя на меня с удивлением, словно я сделала что-то очень умное, когда так выросла.

Мы подвели ее к столу, и она в изумлении раскрыла глаза от такого обилия пищи.

Дамарис объяснила, кто такая Жанна, и прадедушка Карлтон поднялся довольно тяжело, потому что, как я уже говорила, он постарел и суставы его потеряли свою подвижность, хотя он и не признавался в этом, и сказал ей по-французски с сильным английским акцентом, что любой, кто сослужил службу члену его семьи, не будет жалеть об этом. И хотя Жанна не все поняла, что он сказал, ей стало ясно, что ее приезду рады.