Доверься мне - Бекка Мак

Один из мальчиков отнимает мою руку ото рта и начинает кружить меня, но я окаменела и спотыкаюсь о собственные ноги.

Когда музыка заканчивается, единственное, что слышно поверх аплодисментов, — это гогот. Пронзительный, высокочастотный, злобный гогот.

Кара вываливается из моего кабинета с телефоном в руке. Она падает на пол, шлепая себя по коленям и завывая от смеха.

— Боже мой. Это было бесценно, — она плачет. Возможно, я тоже. — Ты должна была… твое лицо… О Боже! Это видео — золото, Ливви, чистое золото! Картер умрет!

О, он умрет, хорошо. Имениннику несколько раз влетит в честь дня рождения.

К тому времени, как я подъезжаю к дому, я совершенно измотана. Все, чего я хочу, это снять лифчик и зарыться головой в подушке на диване, притвориться, что не сплю, ради Картера. Интересно, будет ли он возражать, если я приму пенную ванну, пока мы разговариваем? Скорее всего, нет.

Он игнорировал мои сообщения весь день. Сначала я думала, что дело было в ансамбле мариачи, что он боялся моего гнева. Но потом поняла, что он, наверное, получает от этого какое-то нездоровое удовольствие. Ему нравится меня злить. Секс как-то особенно горяч после того, как я разозлюсь на него. Только вот горячий, злой секс нам сегодня не поможет.

И вообще, на самом деле, я не злюсь. Мне не стоило ожидать чего-то более скромного от такого яркого мужчины, как он. Возможно, он поступил бы точно так же, если бы был сегодня в городе, только он бы танцевал вместе с ансамблем и моим директором.

Когда я вхожу домой и снимаю ботинки, решение уже принято. Пенная ванна. Вино. «Орео». Придется купить новую упаковку для торта на день рождения Картера.

Меня не удивляют красные и розовые воздушные шары в виде сердца из фольги, в коридоре дома. На самом деле, я смеюсь, пробираясь к ним и маленькому пакету, к которому они привязаны. Кара засняла для него мой позор с мариачи, так что, конечно же, он заодно попросил ее завершить мой день еще одним подарком дома.

Я провожу пальцем по краю розового конверта и вытаскиваю открытку. На лицевой стороне изображен улыбающийся осьминог, и написано: — Хотел бы я быть осьминогом: у меня бы было восемь рук, чтобы потрогать твою задницу.

Вот тогда я действительно начинаю смеяться. Этот человек делает меня абсолютно счастливой своим дурачеством, своей удивительной способностью всегда оставаться собой, и именно тогда, когда я думаю, что не могу любить его сильнее, он доказывает, что я ошибаюсь.

Внутренняя сторона открытки? Намного лучше, чем внешняя.

Малышка Олли,

Я совершил много ошибок, проживал свою жизнь слишком легкомысленно, многие не одобряли этого. Но я бы ничего не изменил. Потому что я ждал тебя. Ждал любви, которая войдет в мою жизнь и взорвет весь мой мир. Я хочу праздновать с тобой каждый День святого Валентина и день моего рождения.

С любовью, Картер

Я бы хотела сказать, что не ожидала слезы, но на данном этапе наших отношений я всегда их жду. Я поняла, что каждый раз, когда этот человек открывает рот, есть большая вероятность, что все, что он скажет, заставит меня либо смеяться, либо плакать в самом лучшем смысле. Не знаю, откуда он взялся, но знаю, что никогда не захочу его отпускать.

В крошечной упаковке обнаруживается самый красивый браслет. На изящной золотой цепочке маленькое сердечко, рядом буквы К и О. Сегодня я явно не засну во время разговора с Картером. Нет, он заслуживает в свой день рождения гораздо большего, чем сонная Олли.

Когда я надеваю браслет на запястье, мое сердце замирает, ведь я замечаю лепестки роз на полу, которые лежат по всему коридору и ведут в мою спальню.

Я убеждаю себя, что Картер сегодня в Чикаго, что он попросил Кару оставить еще один подарок в моей комнате, или что она меня разыгрывает, потому что ей нравится заставлять меня нервничать.

Я очень аккуратно иду по следу, словно ожидая, что мой дом взорвется от одного неверного шага. До меня доносится тихая музыка, и я вижу мягкое мерцание свечей в тени открытой двери.

— Картер, — выдыхаю я еще до того, как вижу его.

А когда увижу… о боже, когда увижу…

— Нарисуй меня, как одну из своих француженок, — шепчет он глубоким, хриплым голосом, раскинувшись на моей кровати, совершенно голый, если не считать коробки конфет, прикрывающей его промежность.

Я не сдерживаю улыбку, рассыпающуюся по моему лицу при виде его. Однако я не поддаюсь желанию бежать и прыгать на него, вместо этого я ставлю руки на бедра и выгибаю бровь.

— В этой коробке действительно шоколад, или твой член вместо них? Ты прорезал дырку в коробке, чтобы просунуть в нее свой член, Картер?

Его улыбка исчезает.

— Нет. Черт. Почему я об этом не подумал? — он смотрит вниз на коробку, размышляя лишь мгновение. — И пошла ты! Эта коробка слишком мала, чтобы вместить мой член, и ты это знаешь!

Я больше не могу сдерживаться, и с улыбкой, от которой у меня болят щеки, я подбегаю к нему, запрыгиваю на кровать и обнимаю его, прижимаясь к его губам.

— С днем рождения. С Днем Святого Валентина. Какого черта ты здесь делаешь? Ты должен был быть в Чикаго. Я люблю тебя.

— Я хотел провести сегодняшний день с тобой, — говорит он между поцелуями. — Завтрашняя утренняя тренировка только в одиннадцать.

— Так…

— Я улетаю в четыре тридцать.

— В четыре тридцать? — я толкаю его в грудь, заставляя его лечь на спину, стягивая с себя платье. — Значит, сегодня мы должны лечь спать пораньше.

— Посплю в самолете, — рычит он, стягивая колготки с моих бедер.

Я смахиваю коробку конфет с его промежности, останавливаясь на подарке внизу. Потому что это и есть подарок. Нет, буквально. Картер повязал красную ленточку вокруг своего члена. Я поднимаю бровь, проводя по шелку, наблюдая, как подпрыгивает он дергается.

Он по-дьявольски ухмыляется.

— Ты можешь развернуть его, но только после того, как наденешь свой наряд.

— Наряд?

Он кивает в сторону моего шкафа, где на дверце висит красивое изделие из малинового кружева и шелка.

— О, Картер, — я слезаю с кровати и трогаю пальцами кружево, нежные шелковые переплетения, которые, кажется, едва держатся вместе. — Это потрясающе. Мне нравится.

— Я знал, что тебе понравится. Вот почему я купил два.

— Два?

— Ага, — его зеленые глаза сверкают, он понижает голос. — Потому что я