Хозяйка Дома Риверсов - Филиппа Грегори

И я, понимая, что и я, будь на ее месте, предпочла бы сразу услышать самое плохое, ответила:

— Маргарет, у меня просто сердце разрывается, но я должна сообщить вам… что его милость, герцог Сомерсет, погиб.

Сначала мне показалось, что она не расслышала меня.

— Его милость?

— Герцог Сомерсет.

— Вы сказали, погиб?

— Да, он погиб.

— Вы имеете в виду, что Эдмунд погиб?

— Да, Эдмунд Бофор.

Ее серо-голубые глаза медленно наполнились слезами, губы задрожали, и она стиснула пальцами виски, словно голова у нее раскалывалась от боли.

— Но он не мог погибнуть!

— Мог. Он погиб.

— Вы не ошибаетесь? Тот человек совершенно уверен? Ведь сражения так непредсказуемы, он мог получить недостоверные сведения…

— Мог. Но он совершенно уверен.

— Каким же образом?

Я пожала плечами. Мне очень не хотелось сейчас посвящать ее в подробности гибели Бофора.

— Рукопашная схватка там шла прямо на улицах…

— И король передал мне, чтобы я приказала отслужить благодарственную мессу? Он что, совсем утратил разум? Отслужить благодарственную мессу, когда Эдмунд погиб? Неужели ему все на свете безразлично? Неужели он совсем никого не любит?

Повисла пауза. Маргарита судорожно вздыхала, словно постепенно осознавая, сколь велика ее утрата.

— Сам король, возможно, вовсе и не передавал с этим гонцом просьбы о благодарственной мессе, — заметила я. — Скорее всего гонцу это велел сделать герцог Йорк.

— Да какая мне разница, Жакетта? О, Жакетта, как я теперь буду без него?

Чтобы она не вцепилась себе в волосы и не начала их вырывать, я взяла ее за руки.

— Маргарет, вам придется это пережить. Вам придется собрать все свое мужество.

Она только головой замотала; откуда-то изнутри у нее вырвался тяжкий утробный стон.

— Жакетта, как я буду без него? Как мне без него жить?

Тут я обняла ее и стала укачивать, но тихие стоны и этот крик боли, рвавшийся у нее из души, все не умолкали.

— Как мне жить без него? Как мне здесь без него выжить?

Я подвинула ее к кровати, ласково ее подтолкнула и уложила на постель. Стоило Маргарите коснуться подушки, как из глаз у нее буквально хлынули слезы; они ручьями бежали по щекам, насквозь промачивая тонкое вышитое полотно. Она не издавала пронзительных воплей или громких рыданий, она просто тихо стонала, стиснув зубы, словно пытаясь заглушить боль истерзанной души, и этот стон был столь же непрерывным, как и мучившая ее сердечная рана.

Сжав ее ладонь, я присела рядом с нею на кровать, не говоря ни слова.

— А мой сын? — вдруг воскликнула она. — Боже мой! Кто научит моего мальчика тому, каким должен быть настоящий мужчина? Кто позаботится о его безопасности?

— Тише, тише, — безнадежно повторяла я. — Тише, тише.

Она закрыла глаза, но слезы по-прежнему струились у нее по щекам, и она по-прежнему глухо стонала сквозь стиснутые зубы, словно животное, не имеющее возможности выразить свои страдания в словах.

Вдруг она посмотрела на меня, немного приподнявшись, потом села и сказала, будто о чем-то вспомнив:

— А король? Я полагаю, что уж он-то здоров и невредим? Это, кажется, и гонец подтвердил? Уж он-то наверняка в безопасности? И как это ему всегда удается? Впрочем, и слава Богу.

— Король легко ранен, — сообщила я. — Но он действительно в безопасности, и о нем заботится герцог Йоркский. Герцог намерен привезти его в Лондон со всеми подобающими его королевскому величеству почестями.

— Как же мне жить без моего Эдмунда? — шептала она, будто не слыша меня. — Кто теперь будет меня защищать? Кто будет охранять моего сына? Кто обеспечит безопасность короля? И что будет, если Генрих вздумает снова уснуть?

Я молча покачала головой, поскольку ничем не могла ее утешить. Я знала, что ей придется пережить великую боль утраты, заглушить ее в своей душе и утром, проснувшись, осознать, что именно ей отныне править этой страной. А потом она должна будет противостоять герцогу Йоркскому. Противостоять ему в одиночку, не имея поддержки того, кого она так любила. Ей придется стать для своего сына и матерью, и отцом. Ей придется стать для Англии и королем, и королевой. И никто, возможно, так никогда и не догадается, что сердце ее разбито вдребезги.

В течение нескольких дней она совершенно утратила схожесть с прежней Маргаритой Анжуйской. Более всего она напоминала призрак бывшей королевы. У нее пропал голос, она выглядела совершенно пришибленной, и я была вынуждена соврать фрейлинам, что в придачу к пережитому потрясению у нее сильно разболелось горло, есть подозрение на простуду, и поэтому королеве лучше лежать и отдыхать. Но когда Маргарита молча сидела в своей затемненной спальне, прижимая руку к сердцу, я видела, что она буквально задыхается от горя; она старалась сдерживать рвущиеся из груди рыдания, она вообще не решалась издавать какие бы то ни было звуки, потому что иначе сорвалась бы на пронзительный, нечеловеческий крик.

А в Лондоне тем временем разыгрывался чудовищный спектакль. Король, забыв, кто он такой, забыв о своем высочайшем положении и об оказанном ему Богом доверии, действительно отправился в собор Святого Павла, но короновал его там не архиепископ, а Ричард Йоркский. Именно он во время этой издевательской церемонии возложил корону на голову Генриха. И для тех сотен людей, что набились в собор, и для тех тысяч, что толпились на улицах или просто слышали об этой церемонии, это означало только одно: два члена королевской семьи договорились между собой, и один просто надел корону на голову другому, как если бы оба они были совершенно равны и могли выбирать, кто кому подчинится.

Когда я сообщила об этом Маргарите, по-прежнему сидевшей в полутемной спальне, она неуверенно поднялась на ноги, словно совсем разучилась ходить, и хриплым, слабым голосом промолвила:

— Я должна пойти к королю. Иначе он отдаст все, что мы имеем. Он, наверное, снова утратил разум, а теперь готов утратить и корону, и наследство собственного сына.

— Не торопитесь, — возразила я. — Поздно отменять эту коронацию, она уже свершилась. Давайте подождем и посмотрим, что можно сделать. А за это время вам нужно выйти отсюда, хорошенько поесть и посоветоваться с верными вам людьми.

Маргарита кивнула. Она понимала, что должна возглавить партию короля — только теперь это придется сделать в одиночку.

— Как же я смогу что-то предпринять… без него? — беспомощно прошептала она, глядя мне в глаза.

Я стиснула ее пальцы: они были как лед.

— Сможете, Маргарет. Вы все сможете.

С одним торговцем шерстью, которому я доверяла и прежде, я послала срочное письмо Ричарду, оповестив мужа, что Йорки снова заняли главенствующую позицию в стране, а значит, надо быть готовым к тому, что они попытаются прибрать к рукам и Кале. Я написала также, что король, по сути дела, в плену у Ричарда Йоркского. Но, признавшись мужу в конце, что я по-прежнему люблю его и очень по нему скучаю, я не стала молить его немедленно приехать домой, поскольку не была уверена, что в столь неспокойные времена ему здесь не будет грозить опасность. Мне уже было почти ясно, что и королевский двор, и вся страна, и даже наши семьи могут быть расколоты и, сами того не ведая, перейдут от ссоры между двумя кузенами к войне между ними — «войне кузенов», как ее назвали впоследствии.[61]