Королева в придачу - Симона Вилар

Луиза тоже указывала на странность поведения Мэри сыну, но он лишь смеялся.

– Она такое непредсказуемое существо, эта маленькая королева!

Луиза же боялась блеска в её глазах и чувств сына к королеве. Это была уже не просто любовная интрижка – это была политика. И она вновь велела своим дамам следить за королевой, а Клодии и Маргарите не оставлять её ни на миг, не допускать к Франциску. И все же они продолжали встречаться. Франциск сам искал встреч: он преследовал королеву сумасбродными предложениями и признаниями, она получала от него записочки в стихах, в которых он писал о своей страсти к ней, о своей несчастной женитьбе, о надеждах на будущее, если она будет благосклонна к нему. И Мэри ощущала удовольствие от его внимания, не позволявшего ей сосредоточиться на своей боли... тоске по Брэндону. Да, она была одинока и несчастна, но от природы кокетлива и сентиментальна, и обожала, когда ею восхищались. К тому же Мэри вела себя практично. Ведь если она овдовеет, а Франциск разведется с нелюбимой женой... Мэри ведь сестра английского короля, а Франция заинтересована в связи с Тюдорами. И мечты её отнюдь не беспочвенны – ведь нынешний её супруг развелся с Жанной Французской ради брака с любимой Бретонкой! Ситуация может повториться, и она останется королевой, если выйдет за Франциска. И отомстит этим Брэндону!..

Скоро повалил снег. В тот день Франциск узнал, что Мэри в одиночестве прогуливается в саду Ла Турнеля, и, отослав свиту, кинулся к ней. Вот она, долгожданная встреча наедине! Он едва не задохнулся от восторга, увидев её кормящей лебедей у канала. Королева повернулась к нему. Какое нежное у неё лицо в обрамлении светлого меха капюшона! Как красиво блестят снежинки на темном бархате её плаща! Герцог начал без церемоний. Он торопился, опасаясь, что кто-то появится, и им опять помешают.

– Мэри... Моя восхитительная королева... Боюсь, вы сочтете меня излишне смелым, но я ничего не могу с собой поделать. О, помогите мне! Я ведь не могу ни есть, ни спать, и все время только и думаю о вас.

Он говорил с пылом, и почти верил в то, что говорил. В этот миг Франциск забыл, как спокойно утешал себя в объятиях Жанны и других любовниц, – сейчас он видел только её, любил только эту женщину. Для Мэри же его слова звучали слаще меда. Оказывается, для него она не только королева, но и желанная женщина, которая может заставить его забыть обо всем на свете. Франциск признался ей в своих чувствах, не прячась за доводами рассудка... как тот, другой. Она никак не могла себя заставить забыть Чарльза, не перестав сравнивать их.

– Так вы любите меня?

– Люблю. Люблю всем сердцем.

Какие сладкие слова...

Она протянула ему руки, и Франциск, упав перед ней на колени, стал покрывать их поцелуями. Мэри даже испугалась его страсти, но по-прежнему испытывала горделивое чувство победы. Это был настоящий, упорный, нетерпеливый возлюбленный. Его губы горячи, а руки пылают огнем. Вот его пальцы заскользили к её запястьями и выше, он поднял глаза, Мэри увидела в них страсть, и тут же сама ощутила ошеломляющее волнение, почти желание... Колени её стали слабыми, сердце забилось.

Невдалеке раздались голоса, зовущие её. Опомнившись, она вырвалась и убежала. Баронесса д’Омон, подозрительно косясь туда, где за кустами маячила мужская фигура, сообщила её величеству, что её хочет видеть король. После холодной свежести парка воздух в комнате больного показался Мэри на редкость тяжелым. Людовик был худ, лыс, жалок, на его морщинистом, исхудавшем лице словно уже лежал отпечаток смерти.

– Побудь со мной, – попросил он жену.

Она покосилась на сидевшую по другую сторону ложа Клодию. У той были красные от слез глаза. Мэри же чувствовала себя возбужденной и до, кончиков ногтей неверной, лживой! Она даже не могла играть на лютне, постоянно сбивалась. Пришлось королеве попросить Клодию что-нибудь почитать королю, например его любимый «Трактат о долге». Сама же она застыла, глядя на языки пламени в камине.

Такое же пламя горело в ней. Она была уже женщиной, тело которой хотело ласк... а душа отомстить. О больном, старом муже она не могла даже думать, постоянно вздрагивая, когда он к ней обращался, и, вымучено улыбаясь ему, поправляла подушки, подносила питье.

Снег все шел. Людовик вскоре заснул под монотонное чтение дочери, а Мэри пошла к себе, но не так и не смогла успокоиться. Она пыталась молиться, но слова молитвы не шли на ум. Память все возвращала её в заснеженный сад, где Франциск так смотрел на неё, так целовал...

– Ваше величество, мы не поедем сегодня к Ангулемам? – спросила Анна Болейн.

– Поедем! – сразу оживилась Мэри, не понимая, что этим просто выдает свою полную капитуляцию.

Франциск это понял, и глаза его так и вспыхнули, едва она вошла в зал. И когда начались танцы, он незаметно увлек её прочь... Если это можно было назвать незаметным – слишком много глаз следило за ними.

В небольшой прихожей он сразу прижал её к покрытой ковром стене. Слова были не нужны. Он целовал её губы до тех пор, пока Мэри не застонала и не приоткрыла их. Её охватило бешеное возбуждение. Она и не подозревала, что страсть может быть такой неукротимой! Франциск крепко обнимал её, нежными губами целуя шею, и у Мэри не осталось сил даже притворно оказывать сопротивление. Наоборот, она сама страстно прижалась к Франциску, обняла, сбив с него берет и, ощутив его напрягшееся естество, поняла, что не может противостоять, что все её тело отвечает на его страсть.

– Какое... безумие... – прошептала она меж поцелуями.

– Какое сладкое безумие, – тут же ответил он. Поцелуев им уже было мало. Все острее ощущалась жгучая потребность тела, одежда казалась до невозможности тяжелой, неудобной, мешающей.

– Мэри... я не могу, – застонал герцог. – Я бы жизнь отдал за обладание тобой. Ради самого неба, где мы можем встретиться?

И она назвала место. Пустое крыло в Ла Турнеле. Уединенная комнатка в галерее с окном на Сену, вторая от окна. Там, где она была с Чарльзом... Это будет её месть, последняя точка в отношениях с тем, другим! Где-то в глубине души шевельнулся отголосок прежней боли, и это словно отрезвило её. Оттолкнув Франциска, королева стала поправлять одежду и волосы. Теперь она говорила почти спокойно. Время сейчас приближается к Рождеству, многие разъехались по домам, поскольку совсем не весело отмечать Рождество там, где умирает король, так что дворец почти обезлюдел. Пусть только Франциск оставит подле себя в Ангулемском особняке её стражей – Маргариту и Клодию. Франциск был возбужден, счастлив. О да, он оставит, оставит! И он придет.

Они присоединились к танцующим, улыбаясь друг другу улыбками заговорщиков и игнорируя колкие замечания Луизы Савойской. Потом Мэри ушла.

Гриньо давно понял, что, убрав от королевы герцога Саффолка, они только сблизили её с Франциском. Теперь эти двое были неразлучны, и в их общении, в куртуазных речах и манерах он явственно чувствовал нечто, чего следовало опасаться, – какое-то ненормальное, страстное напряжение. Гриньо был в гневе, не столько на Франциска, которого знал с детства и искренне любил, – он был зол на королеву. «Этой английской девке все едино, кого уложить себе между ног. Все, чего она хочет – это забеременеть, удержаться на троне и тем самым лишить законной короны моего легкомысленного Франсуа». Не раз и не два Гриньо пытался переговорить об этом со своим воспитанником, но молодой герцог только отмахивался.