Стелла - Чарльз Гэвис

Это его разбудило. С возгласом отвращения он сбросил ее хватку и встал, положив руку на дверь.

Она вскочила на ноги и, бледная и запыхавшаяся, посмотрела на него так, словно хотела прочесть его душу; затем, вскинув руки над головой, упала на землю.

Он постоял минуту или две, склонившись над ней, думая, что она лишилась чувств, но это было просто умственное и физическое истощение, и когда он подошел к звонку, она открыла глаза и подняла руку, чтобы остановить его.

– Нет, – пробормотала она. – Пусть никто меня не видит. А теперь иди. Иди!

Он направился к двери, а она встала и оперлась на стул.

– До свидания, Лейчестер, – сказала она. – Я потеряла тебя и все! Все!

Это были последние слова, которые он слышал от нее за много-много лет.

Глава 42

В конце концов, нет ничего лучше английских пейзажей. Они очень красивы. Я не думаю, что вы могли бы получить большее разнообразие оттенков опала в одном виде, чем сейчас перед нами, но чего-то не хватает. Все это слишком красиво, слишком богато, слишком великолепно; у человека перехватывает дыхание, и он жаждет хотя бы капельки английского уныния, чтобы смягчить яркие цвета и получить облегчение.

Говорил мистер Этеридж. Он стоял рядом с низким деревенским стулом, с места, где он стоял открывался всемирно известный вид на площади в Ницце. Солнце опускалось за горизонт, как огромный шар малинового огня, опаловые оттенки неба простирались далеко над их головами и даже позади них. Это было одно сияние славы, в котором, казалось, купалась стройная девичья фигура, откинувшаяся далеко назад на скамье.

Она все еще была бледна, эта Стелла, эта наша героиня – маленькая девочка, но мрачный взгляд тревоги и свинцовой печали исчез, и свет юности и юношеской радости вернулся в темные глаза; слабая, всегда готовая улыбка снова появилась на красных подвижных губах.

"Печаль, – говорит Гете, – это утончающий штрих к женской красоте", и она утончила красоту Стеллы. Теперь она была прекрасна, с той нежной, неземной прелестью, о которой поют поэты, которую рисуют художники, а мы, бедные писатели, так тщетно пытаемся описать.

Она посмотрела на него с улыбкой.

– Скучаешь по дому, дядя? – пробормотала она.

Старик погладил бороду и посмотрел на нее.

– Я считаю себя виновным, – сказал он. – Ты не сможешь сделать краба-отшельника счастливым, если вытащишь его из раковины, а коттедж – это моя раковина, Стелла.

Она тихо вздохнула, но не с горечью, а с той нежной задумчивостью, которой обладают только женщины.

– Я вернусь, когда ты захочешь, дорогой, – сказала она.

– Хм! – проворчал он. – Есть кого еще спросить, мадемуазель. Кто-то, кажется, особенно рад оставаться там, где мы есть, но тогда, я полагаю, он будет доволен находиться в любом месте.

Легкий румянец счастья растекся по бледному лицу, и ресницы прикрыли темные глаза.

– Во всяком случае, мы должны спросить его, – сказал старик. – Мы обязаны ему хотя бы этим небольшим вниманием, видя, сколько многострадального терпения он проявлял и продолжает проявлять.

– Не надо, дядя, – прошептали полуоткрытые губы.

– Все это очень хорошо говорить "не надо", – ответил старик с мрачной улыбкой. – Серьезно, тебе не кажется, что ты, используя американизм, играешь довольно низко с беднягой?

– Я, я … не понимаю, что ты имеешь в виду, – запнулась она.

– Тогда позвольте мне объяснить, – сказал он с иронией.

– Я … я не хочу слышать, дорогой.

– Вполне уместно, что девушек иногда заставляют слушать, – сказал старик с улыбкой. – Я имею в виду просто то, что, как человек, обладающий чем-то, близким к совести и сочувствию к моему виду, я считаю своим долгом указать тебе, что, возможно, бессознательно, ты ведешь с Лейчестером такую жизнь, которую должен вести медведь, танцующий на горячих кирпичах, если вообще когда-либо у медведя должна быть такая жизнь. Мы здесь несколько месяцев, после бесконечных страданий…

– Я тоже страдала, – пробормотала она.

– Совершенно верно, – согласился он в своей мягко-мрачной манере, – но от этого только хуже. После нескольких месяцев страданий ты позволяешь ему болтаться у тебя на пятках, ты тащишь его за колеса своей колесницы, привязываешь его за веревочки своего фартука из Франции в Италию, из Италии в Швейцарию, из Швейцарии снова во Францию и поощряешь его не больше, чем кошка собаку.

Слабый румянец теперь стал ярко-малиновым.

– Ему … ему не нужно приходить, – пробормотала она, задыхаясь. – Он не обязан.

– Мотылек, разъяренный мотылек, не обязан парить вокруг свечи, но он парит и обычно заканчивается тем, что опаляет свои крылья. Я признаю, что это глупо и неразумно, но тем не менее верно, что Лейчестер, по-видимому, просто неспособен отдыхать вне радиуса твоего присутствия, и поэтому я говорю, не лучше ли тебе дать ему право оставаться в пределах этого радиуса и…

Она подняла руку, чтобы остановить его, ее лицо еще больше покраснело.

– Позволь мне, – упрямо сказал он и, чтобы подчеркнуть это, пыхнул трубкой. – Еще раз, несчастный герой на крючке; он умирает от желания завладеть тобой и боится говорить как мужчина, потому что, возможно, у тебя была небольшая болезнь…

– О, дядя, и ты сам сказал, что думал, что я должна была умереть.

Он закашлял.

– Гм! Иногда человек склонен преувеличивать. Он боится говорить, потому что в своей крайней чувствительности он будет настаивать на том, чтобы считать тебя все еще больной, в то время как сейчас ты примерно так же сильна и здорова, как, используя другой американизм, "при создании". Итак, Стелла, если ты собираешься выйти за него замуж, скажи, если ты не хочешь, скажи, и ради бога, отпусти несчастного маньяка.

– Лейчестер не маньяк, дядя, – парировала она низким, возмущенным голосом.

– Да, это так, – сказал он, – он одержим манией к маленькой девочке с бледным лицом, темными глазами и носом, о котором нечего и говорить. Если бы он не был совершенно потерянным маньяком, он бы отказался болтаться за тобой и ушел бы к кому-то, кто претендует на правильный контур лица.

Он остановился, потому что раздался звук твердых, мужественных шагов по гладкой гравийной дорожке, и в следующее мгновение высокая фигура Лейчестера оказалась рядом с ними.

Он склонился над хрупкой, стройной, изящной фигурой. Любящая, благоговейная преданность появилась на его красивом лице, легкая тревога в глазах и в голосе, в том низком, музыкальном тембре, который очаровал так