Провинциальная девчонка - Джулия Гарвуд

Тео заснул так крепко, что пробудился только на следующее утро, в больничной постели. Боковины были подняты, а в его вене торчала игла капельницы. Тео закрыл глаза и попытался сосредоточиться. Что, пропади все пропадом, с ним стряслось? Он ничего не помнил.

Второй раз он открыл глаза в начале одиннадцатого. Она стояла над ним, подтягивая повыше простыни. Синеглазка. Значит, она ему не привиделась.

Сегодня она казалась другой. И хотя все еще была в больничном костюме, волосы цвета красного дерева, на этот раз не стянутые шапочкой, рассыпались по плечам.

Она оказалась куда прекраснее, чем он представлял.

И заметила, что он очнулся.

– Доброе утро. Как вы себя чувствуете? Все еще небольшая сонливость?

Тео попытался сесть. Она потянулась к пульту управления и нажала кнопку. Изголовье кровати медленно поднялось. Тео ощутил легкую колику в боку, словно что-то его ужалило.

– Скажите, когда остановиться.

– Так хорошо, – кивнул он. – Спасибо.

Она взяла его историю болезни и стала писать, пока он тупо глазел на нее. И казался себе ужасно беззащитным и неуклюжим, сидя на кровати в просторной больничной рубашке. Он никак не мог придумать, что ей сказать. Впервые в жизни ему хотелось быть обаятельным, неотразимым, и при этом он не имел ни малейшего понятия, как этого добиться. Тео недаром считался запойным трудоголиком, и в его жизни попросту не было места для хороших манер и светских добродетелей.

За четыре года, прошедших со смерти его жены, он стал резким, бесцеремонным, язвительным, потому что не имел времени рассыпаться в любезностях и старался говорить коротко и прямо, а кроме того, постоянно спешил переделать как можно больше дел. Поэтому столь неожиданная метаморфоза потрясла его. Он и в самом деле хотел быть обаятельным. Поди попробуй, как говаривал его самый младший брат Зак. И все же Тео считал, что сумеет вывернуться. Да. Именно. Вполне выполнимая задача.

– Помните, что случилось прошлой ночью? – спросила она, поднимая глаза от своих записей.

– Мне сделали операцию.

– Да. Удалили аппендикс. Еще четверть часа, и он наверняка бы лопнул.

– Я припоминаю какие-то отрывки. Что это у вас с глазом? Она улыбнулась и снова принялась писать.

– Недостаточно быстро увернулась.

– Кто вы?

– Доктор Ренар.

– Майк?

– Простите?

– Кто-то назвал вас Майк.

Мишель закрыла папку, надела колпачок на авторучку, сунула в карман и обратила взор на больного. Операционные сестры были правы: Тео Бьюкенен – потрясающий мужчина… и чертовски сексуален. Но какое это имеет значение? Она его врач, не больше и не меньше, и потому не могла отреагировать так, как отреагировала бы на столь великолепный образец мужского пола любая другая женщина. Его волосы растрепаны, на щеках темнеет щетина, и все же он чертовски сексуален. И пет ничего дурного в том, что она это заметила… если, конечно, он не заметил, что она это заметила.

– Вы только что задали мне вопрос, верно?

Тео видел, что смутил ее, но не мог понять, чем именно.

– Я слышал, как кто-то назвал вас Майк.

– Да, – кивнула она. – Так меня зовут коллеги. Уменьшительное от Мишель.

– Какое чудесное имя!..

– Спасибо.

Вчерашние события постепенно всплывали в памяти. Он был на вечере и встретил эту поразительную женщину в облегающем черном вечернем платье. Она была ослепительна. Это он помнил. Ее синие глаза разили наповал, и с ней еще был Уилли Нелсон. Он пел. Нет, не может быть. Кажется, голова еще недостаточно прояснилась.

– Вы говорили со мной… после операции.

– В послеоперационной палате, – подтвердила она. – Но в основном говорили вы.

Она снова улыбалась.

– Да? И о чем же?

– По большей части бредили.

– Вы забрали мой пистолет. Где он?

– Заперт в больничном сейфе. Вместе с другими вашими вещами. Доктор Купер позаботится о том, чтобы вы все получили перед выпиской. Он сам станет вас вести. Встретитесь с ним во время обхода.

– Почему?

– Что «почему», мистер Бьюкенен?

– Тео, – поправил он. – Меня зовут Тео.