Сражайся как девчонка - Даниэль Брэйн

жилец, — скривилась Люсьена. — Не знаю, кто ты, но, видимо, или отмеченный Молчащими, или блажной, что смерти не боишься. — Она помолчала, взяла ребенка на руки, укачивая его и смотря на детское личико как-то слишком оценивающе. — Не знаю, кто ты, но если поможешь мне сберечь этого ребенка, то так и быть, я откажу тебе половину того, что мне за него заплатят. Отец или его жена, кто-то из них двоих озолотит меня… нас, вот увидишь.

Я нащупала за спиной прилавок и оперлась о него. Все, кого я встретила в этом мире меньше чем за день, разве что, может быть, кроме Фредо и Мишель, все поглаживали острый кинжал за пазухой. Благородная вроде бы цель Люсьены не вязалась с тем, что она говорила. Мать ребенка мертва, но отец и его жена готовы осыпать Люсьену золотом за спасение малыша? Почему кто-то из них двоих?

— Поясни? — попросила я негромко. — И следить за младенцем придется тебе. Я, знаешь ли, этому не обучен.

— Пояснять нечего, — Люсьена торжествующе погладила ребенка по щечке, и он снова захныкал. — Его отец даст мне денег, если я верну ему сына. А графиня мне заплатит, надеюсь, втрое больше, если я ребенка отцу не верну. Так что думай, кого из них нам нужно с тобой отыскать первым.

Глава пятая

Ладно, решила я. Все эти мексиканские страсти позже, они сейчас не так и важны. Главное, что я знаю, где найти кормилицу для малыша, но для того чтобы привести ее — ее и всех, кто захочет сюда перебраться — я должна убедиться, что дом безопасен и выдержит возможный штурм. Что мы не окажемся тут в ловушке.

Я подошла к окнам. Часть была забрана ставнями, часть нет, я присмотрелась — в чем причина и могу ли я как-то закрыть окна, желательно изнутри. Оказалось, что нет, ставни можно закрыть, находясь в доме, но и сорвать их с улицы не составит труда.

— Кто этот Лазарь? — спросила я, переходя к следующему окну. — Сколько человек здесь жили?

И что могло понадобиться тем троим? Последний, кого я видела выходящим отсюда, шел с пустыми руками. Те двое, вероятно, что-то унесли.

— Бакалейщик, но вообще торговал питейными травами, — Люсьена ходила взад-вперед, укачивая малыша. Он хныкал, периодически начинал плакать, но замолкал, значит, был не голоден и не так уж его беспокоило то, что его потащили куда-то из уютной кроватки. — Он сбежал вместе с женой и матерью, бросил все, ну, может, самое ценное и забрал. Денег у него было много, это да.

Три человека — очень плохо. Три человека — мало для того, чтобы в доме было достаточное количество запасов. Бакалея, если она была, растащена, пустых полок полно. Я осмотрела все окна, так и не приняв решение: безопасно здесь оставаться или нет? Окна можно забаррикадировать, если я найду чем.

— Слуги у него были? — я все-таки подошла к такой заманчивой двери, и хотя там, за прилавком, царила практически темнота, открыла ее полностью и заглянула. Я была готова к тому, что меня постигнет неудача, но чувство разочарования все равно обидно кольнуло. Из всего ценного — только порванный мешок с мелкой крупой, теперь рассыпанной по каморке.

Люсьена дошла до конца зала, пошла обратно, и когда ребенок переставал похныкивать, я слышала, как под ее ногами шуршат травы.

— Были, да разбежались все, — усмехнулась она. — Может, конечно, Лазарь с собой увез все скверное, а может, оно и в доме… Толку гадать, все равно нам деваться некуда. Слышишь? Может, поищешь какой подвал, чтобы нам, если что, укрыться?

На улице раздались крики, какие-то бесшабашные, не злые, так не бьют врага, так весело и задорно грабят там, где не встречают никакого сопротивления. Растаскивают имущество, пьют, если есть что пить, но в один прекрасный момент выясняется, что кому-то досталось больше, кому-то меньше, и тогда радостная эйфория превращается в мясорубку. Я догадывалась, что агрессия матросов подлежит хоть какому-то управлению и подчинению авторитетам, а две группы крестьян из разных селений способны устроить настоящую резню.

— Сядь пока сюда, — велела я, не без труда задвинув тяжелый стул за прилавок. — И будет хорошо, если малыш уснет. Его крик точно привлечет к нам внимание.

Пока дверь была открыта — это значило, что из дома вытащили все ценное. Деньги, а кто то был — сам Лазарь или мародеры — неважно. Закрытая дверь — нехороший знак, но как это исправить, я не знала. Люсьена послушалась, устроилась на стуле, и по тоскливому ее лицу было понятно, как сильно она жалеет, что я не женщина, на которую можно свалить часть хлопот с ребенком.

Нет, подумала я, никаких шансов тебе я не дам. Здесь царит шовинизм — отлично, я этим воспользуюсь. Каждый должен заниматься тем, в чем он хорош. Я никогда не была в ситуациях, подобной этой. Я никогда ее не отрабатывала и даже не задумывалась над тем, что подобное может когда-то случиться. Не в этой жизни… В другой и произошло.

И все же. Я могу сделать больше, чем кто-то иной. И есть один крайне неприятный момент.

— Ты же местная? В чем скверна этого дома? — Я оперлась на стойку, смотрела, как Люсьена удобно устроилась в укрытии и сидела с ребенком в обнимку.

— Померли они все, — помолчав, ответила она. — Сначала сын, потом жена его, потом отец Лазаря, потом брат… Нехорошее дело и дом нехорош.

— Но ты спокойно сюда вошла? — усомнилась я.

— А что делать? — невозмутимо пожала плечами Люсьена. — Я работала у портного на улице Флер. Когда все это началось, он быстро стал собираться. Удрал со всей семьей еще до того, как закрыли городские ворота.

Очень паршивая для меня новость насчет ворот.

— А меня оставил добро стеречь. Так я же не дура, как явились на нашу улицу, удрала через окно. Сидела в подвале, потом и туда нагрянули. Все разбежались, а его мать, — она кивнула на младенца, — под горячую руку попалась, не отдавала нажитое. Ну… — она опять взяла паузу, многозначительно пожевала губами. — Я из-под телеги вылезла, взяла ребенка — и к Аннетт, да долго там не прожила. Вот дрянь же она какая!..

— А от чего они умирали?