Бывший муж. Чужая кровь - Лила Каттен

Ни один паззл.

Я нервничал. По-прежнему мало спал. Приезжал на тот пустырь несколько раз в неделю в надежде что-то найти.

Её не было нигде. Только в моей памяти и квартире, где оставались её вещи.

Порой я злился на Василису, а потом отпускало.

Её номер по-прежнему не обслуживался. Но я продолжал писать в наш чат сообщения в надежде, что она внезапно включит его и прочтёт мои мольбы. Услышит извинения за мою ревность в ту ночь.

Но пока что у меня только и было, что эти мысли и надежда. А потом ко мне на работу пришёл адвокат, представляющий Василису, и сказал, что нас с ней будут разводить через суд, раз я не пошёл на мировую. А я задумался: было ли это решение её или родителей?

Глава 8

Василиса

Месяц спустя

Войдя в кабинет моего психолога – Елизаветы Андреевны, я сразу же направилась к дивану, на который она, как я знала, предложит мне сесть, и опустила на столик, стоящий между мной и креслом, которое она займет, листок с рисунком.

Даже прикасаться к нему было мерзко. Поэтому я поморщилась от его вида на идеальной стеклянной поверхности и отвернулась к окну.

За окном… было красиво. Забавно видеть красоту, но мысленно представлять, как ее, например, пожирает огонь и от величественных елей и сосен алтайского леса не остается ничего. Лишь обугленные и скорчившиеся палки с острыми пиками, смотрящими в голубое небо.

Это происходит неосознанно. Я просто вижу красоту, а потом «паф» – и ее внезапно нет.

– Здравствуй, Василиса, – женщина поднялась из-за рабочего стола и, взяв свой блокнот, подошла к креслу. Села и провела листочком по столешнице, который заскрежетал и вызвал неприязнь, прежде чем взять его к себе на колени.

Она нравилась мне.

Не лезла в голову слишком глубоко, не заставляла и не делала вид, что она моя подруга или понимает все, что я пережила. Может, и понимает, но не в прямом смысле. Этого ей достаточно, чтобы сопереживать мне, давать понять, что она сожалеет. С ее-то опытом работы в десять лет. За первые пять минут моего нахождения в этом самом кабинете в первый раз она рассказала о себе «все». Все, что я должна была знать. А я молчала.

И все же она вела себя нормально. Однако я задавалась вопросом: видит ли она ту грязь, что покрывает мое тело и нутро? А может быть, делает вид, что не замечает? И того зловонного амбре, что я чувствую от себя постоянно.

У нас было четыре сеанса. Этот – пятый. И лишь в прошлую пятницу я смогла ей рассказать все. Абсолютно все: с момента, как меня ударили по голове, и как я очнулась, смотря на свою сестру. Сеанс длился дольше обычного на сорок минут. Она не торопила. А мне показалось, что я говорила всю ночь, минута в минуту, как и тот ужас, что длился со мной до рассвета.

Когда мы закончили и я смогла дышать, она попросила нарисовать на листочке «страх».

Эта просьба удивила. Я думала, что в норме – попросить изобразить «счастье», «надежду», «смех». Но никак не страх. И что самое парадоксальное – я с трудом справилась с этим заданием.

Прошедший мороз по коже заставил вынырнуть из мыслей. Я повернула к ней голову, поджав ноги и натянув объемную кофту на колени, опустив до самых стоп. Она смотрела на мой рисунок, затем подняла глаза на меня и прищурилась.

– Я могу ошибаться, но это…

– Грязь, – подсказала я ей, на что женщина кивнула и снова посмотрела на листок.

Через пятнадцать секунд он был отложен в сторону.

– Что ж, я должна сказать спасибо.

– За что?

– За то, что ты справилась с этой задачей.

– Разве?

– Неважно, как ты это сделала, что использовала: карандаши или ручку, и насколько это художественно…

– Я не художник. Совсем.

– Мне не нужно это. Здесь, – ее длинный палец указывал на рисунок, – факт того, что ты преодолела барьер.

Я с сомнением вглядывалась в ее лицо и воспринимала слова.

– Крохотный барьер для любого человека, не для тебя. Но он первый. Знаешь, сколько женщин справляются с этим заданием?

Я не задала ответный вопрос «Сколько?», но посмотрела достаточно вопросительно, чтобы она продолжила.

– Тридцать процентов. И эти тридцать процентов, когда-то сломленных, но сильных женщин, сейчас живут дальше.

В груди стянуло, а дыхание участилось. На глазах выступили слезы, и я была готова протестовать, но не стала.

Как она могла такое говорить?

Как могла сравнивать меня с ними? Я не они. Потому что я не сильная.

– Вы не помогаете своей ложью, – прошептала я, втянув шею в горловину кофты, оставив лишь глаза, смотрящие на нее с болью.

– Хорошо, что ложь не мой метод. Давай продолжим? – я слегка кивнула. – Ты не против немного поговорить и ответить на мои вопросы? – Снова движение головой, и она сразу же начала. – Нам нужно обсудить твои эмоции и ощущения, Василиса. Это важно. Когда ты рисовала, какими были твои ощущения?

– Словно… эти куски грязи отваливаются от меня. Хотелось пойти и помыться.

– И ты это сделала?

– Да.

– Это помогало почувствовать себя чище?

– Не особенно. Она проникла под кожу.

– Полагаю, было трудно рисовать?

– Я мылась за эти дни около тридцати раз. Каждый из них – попытка продолжить.

Она кивнула и, не глядя в блокнот, что-то записала.

– Воспоминания были в моменты рисования?

– Да. Постоянно.

Я вытащила руку из длинного рукава и потянулась за водой, которая всегда стоит на тумбочке и столике, где бы я ни села во время очередной встречи.

Отвинтив крышку, я выпила почти половину, потому что боролась с отвращением и слезами.

– Василиса, какое это было время суток?

– Днем. До наступления вечера.

– Ночь ранит?

– Она… делает воспоминания слишком… слишком… – закончила я, не найдя слова.

– Я поняла. Значит, все эти пять дней ты пыталась рисовать? Сразу после нашей встречи?

– Начала на следующий день на рассвете.

– Хорошо. Я рада, что ты со мной откровенна и честна. И я благодарна тебе за это. Во время рисования, что ощущало твое тело?

– Как это?

– Мысли, – она указала на свой висок двумя пальцами, – с ними мы разобрались. А тело? Что оно испытывало?

– Было липким и… чесалось. Словно… – я стала нервно качать ногами под кофтой направо и налево, сжимать колени пальцами и смотреть то в окно, то на стены.

– Все в порядке, помнишь? Здесь ты в безопасности, – сказала