Единственный - Эли Хейзелвуд

А вот Леннарт и его пассия даже не подозревали о существовании такого обычая.

Когда я вошел, парень выглядел заинтригованным. Почти польщенным, словно я явился ради примирения или чтобы оказать честь их продажной семейке. Не сомневаюсь, что все Ларсены ненавидят меня за то, что я призываю их к ответу, и за то, что случилось с Густавом, но, насколько я знаю, Леннарт ненавидел своего брата-ублюдка не меньше моего.

Приятно иногда почувствовать хоть каплю благодарности.

Но даже если Леннарт и не был прямым соучастником того дерьма, что творили Ларсены, он не мешал — и не мешает — своей семье нападать на моих людей. Я вспоминаю отрубленную голову того парнишки-беты. Вопли его родителей, когда мы сказали им, что из-за состояния тела они не смогут с ним попрощаться. И когда я смотрю на перекошенное лицо Леннарта, до которого наконец доходит причина моего визита, меня затапливает темное, глубокое чувство удовлетворения. Сладкий вкус мести.

Он отнял что-то у меня, и я верну ему должок.

Слышны вздохи. Кто-то вздрагивает. Растерянность. Я не виню тех, кто гадает, на кой черт я решил обременить себя хнычущей «холодной» омегой на ближайшие двенадцать часов — омегой, которая наверняка окажется неопытным и скучным бревном. Леннарт же замер на месте с выражением чистого идиотического недоумения и ищет помощи у отца. Я сканирую толпу в ожидании протеста. Мне только того и надо — повода стереть эту семейку в порошок. Право Первой Ночи — это закон, и мне нужно, чтобы кто-то из этой гребаной семьи нарушил его на глазах у всех. Тогда я буду в полном праве пустить кровь.

Но, несмотря на шок, они достаточно умны, чтобы не лезть на рожон. Чертов Ивар.

— Разумеется, мой лорд, — заявляет лорд Ларсен. — Омега будет доставлена в ваши покои.

Будь он проклят. Проклят навеки. Что ж, по крайней мере, я посмотрю, как он жрет то дерьмо, которым я его кормлю.

— В целости, — добавляет Ивар рядом со мной. — Проследите, чтобы она была доставлена в целости.

— Само собой. — Какая жалость, что презрительная ухмылка на лице лорда Ларсена не является наказуемым преступлением.

Мы с Иваром обмениваемся взглядами; его чуть приподнятая бровь выражает нечто вроде сочувствия. Он знает: я надеялся на прямой отказ и быструю резню, так что он наверняка догадывается, в каком я бешенстве. Этот козел наслаждается каждой секундой.

— Чтобы процесс прошел гладко и в качестве помощи вам, — продолжает Ивар, — гвардейцы генерала сопроводят омегу в его покои.

Тут же Марция и дюжина её лучших бойцов чеканят шаг вперед — наглядная демонстрация того, что будет, если они хоть что-то попробуют предпринять. Тем временем Леннарт всё еще хлопает глазами, как дохлая рыба. А омега...

Должен признать, я ожидал от неё более бурной сцены. Криков. Слез. Но она держится на удивление собранно. Я смотрю, как она покачивает бедрами, когда стража уводит её из зала, как изящно наклоняется к дочери Ларсенов, чтобы о чем-то тихо спросить.

Неожиданно: её лицо оставалось скрыто на протяжении всего ритуала — необычно, если не сказать больше. Но тело... тело я видел, и она ни капли не похожа на тех омег, которых я видел раньше. Узкие бедра. Крепкий силуэт. Не то чтобы это было неприятно, просто по-другому. И запах её настолько слабый, что я действительно ничего не почувствовал. Я даже подумал, не очередная ли это уловка Ларсенов, пока не вспомнил: она же «холодная».

На прощание мне стоило бы одарить лорда Ларсена торжествующей ухмылкой, но взгляд невольно следует за девчонкой.

— Мне обещали гребаную драку, — ворчу я Ивару, когда мы выходим и шагаем по коридору, ведущему в военный сектор.

Брат только плечами пожимает.

— Я был почти уверен, что драка будет.

— Да неужели? Потому что лорд Ларсен преподнес мне омегу на чертовом серебряном блюде.

— Я и не сомневался, что ему наплевать. Но Леннарт? Может, он и молодой бета, а не вспыльчивый альфа, но он всё-таки женится по любви. Можешь представить, чтобы кто-то не вел себя как импульсивное дерьмо, когда злейший враг семьи уводит его пару прямо из-под носа? Куда он засунул свое чувство собственного достоинства?

— Может, оставил в колыбели, он же чертов младенец.

— Ну, то, что его бабу трахнет кто-то другой, заставит его повзрослеть очень быстро. — Ивар проводит рукой по волосам. — Ради тебя же надеюсь, что под этой тряпкой она ничего так.

— С чего вдруг?

— Она холодная омега. Не в твоем вкусе, верно? Я решил, что тебе понадобится стимул, чтобы заставить себя её трахнуть. Помимо мести.

Я резко останавливаюсь, Ивар тоже. Прежде чем он успевает среагировать, я упираюсь ладонью ему в грудь и с силой впечатываю в каменную стену.

— Ой, да ладно, Гейб. Что я такого сказал...

— Слушай. Через несколько минут я войду в свою комнату и сделаю с этой девчонкой такое, за что меня отправили бы в Хель. Если бы он существовал. — Я впиваюсь в него взглядом. — Давай хотя бы проявим вежливость в этом вопросе.

Ивар, конечно, смеется. Любой другой на его месте наложил бы в штаны, но мой брат всегда был удивительно невосприимчив к моей силе.

Я закатываю глаза.

— Я серьезно.

— Ладно, ладно. В смысле — мы можем быть вежливы по отношению к сухой девственнице, которую ты собираешься разорвать в клочья на той же кровати, где обычно трахаешь красивейших омег крепости, но...

— Она попала под перекрестный огонь, — возражаю я. — Не заблуждайся, она — единственный инструмент против Дома Ларсенов, и я не собираюсь щадить её только потому, что она ни при чем. Но она не станет мишенью для твоих шуточек.

— А как насчет того, что она выставила тебя с похорон Кузнецова?

Я сглатываю, гадая, как я, черт возьми, мог об этом забыть. Эта девчонка не заслуживает от меня ничего.

— Ну?

— Твоя правда, — признаю я. — Трахну её. Еще жестче.

Брат смеется, я сжимаю его плечо, помогая отойти от стены.

— Ларсены, может, и не стали защищаться так, как нам хотелось, — говорит он, когда мы продолжаем путь. — Но это оскорбление они не простят. Поговорю с Марцией. Удвоим, нет, утроим охрану. Всё остальное уже готово. Нам нужно только...

— Генерал! — окликает голос сзади. Когда я оборачиваюсь, вижу леди Ларсен, быстро выходящую из лифта. Одну. — Минутку, пожалуйста.

Для просьбы это звучит слишком уж как