Неисправная Анна 2 - Тата Алатова

— Тридцать? — торгуется он.

Она только качает головой.

У Ермилова такое откровенное разочарование на лице, что даже стыдно за старика. Он молча встает, достает из шкапчика завернутые в тряпицу деньги и передает их Анне. Она задумчиво оценивает: сколько отсюда ростовщик положил в собственный карман? Ярцеву стоило бы обозначить сумму, которую он намеревался передать, это избавило бы Анну от сомнений. Она пересчитывает червонцы: триста рублей.

— Не много же вы платили своему доверенному лицу, — заключает она прохладно.

— Так кто сколько стоит, Анна Владимировна, — не остается он в долгу.

Пытаться уязвить ее подобными выпадами — дохлое дело. Она и без того понимает, в каком жалком положении находится.

— Что ж, всего доброго, — Анна убирает деньги в карман, встает.

— Но вы приходите, когда надоест казенные щи хлебать, — прощается с ней Ермилов.

Она выходит на улицу, покидает двор-колодец, останавливается на тротуаре в поисках возницы. Кричит, нисколько не стесняясь:

— Василий! Может, скинемся на пар-экипаж? Вдвоем-то оно экономнее выйдет!

Он отделяется от стены, неотвязный и тихий, как тень.

— Ну кто же так себя ведет, — ворчит филер ей в спину. — Неужели так трудно притвориться, будто меня нет? Если придется с кем-то смениться, стыда не оберешься за такую подопечную. Как дитя малое, честное слово.

— Найдите лучше возницу, — просит она смиренно, — устала я что-то…

* * *

В квартире в Свечном переулке Анна, памятуя о прежних переживаниях домочадцев, объявляет сразу:

— Мать мне денег передала, не волнуйтесь только на пустом месте!

Она делит червонцы ровно на две половины:

— Виктор Степанович, это вашему сыну в крепость, пусть его там накормят хотя бы да теплой одежки справят.

Голубев молча смотрит на деньги перед собой, и неловкость уступает отцовской тревоге.

— Спасибо, Аня, — говорит он просто.

Остальное она отдает Зине:

— На хозяйство.

— Может, пальто тебе хотя бы новое справим? — та неуверенно глядит на червонцы, будто они кусаются. — Сколько можно носить покойницкое.

— Да какая, собственно, разница, — досадует Анна. — Тепло, и ладно.

— Лимонов тогда тебе куплю.

— Купи, Зина.

На каторге Анна очень боялась цинги, ей часто снилось, как опухают десны и выпадают зубы. Но ей достались отменное здоровье и надежное тело. Оно никогда не подводит, послушно исполняет всë, что от него требуется. А внешность… что внешность? Вывеска.

Прожив восемь лет без зеркал, она всë еще видит в отражениях незнакомку. Анна помнит себя совсем иной — круглолицей, с ямочками на щеках. Теперь от ямочек и следа не осталось, но это мало ее тревожит. Пусть она нынче похожа на облезлую бездомную кошку, что с того? Главное — сыта, одета и спит по ночам в собственной постели, а не в казенном общежитии.

— А моя мамаша меня мало того что на порог не пустила, так еще и хворостиной отходила, — вдруг сообщает Зина, убирая деньги. — Даром что карга старая, собралась с силами… Баяла, мол, дорогу сюда забудь, каторжная рожа… Хорошо хоть Александр Дмитриевич работу дал, а то таскалась бы сейчас по богадельням. Или чего похуже.

Анна, пораженная будничностью этой исповеди, замирает. Сердце сжимается от ужаса, жалости и гнева.

— А ведь я даже не каторжница, хотя меня туда и спроваживали, да роженица моя подсобила с адвокатом. Вон, как Васька у Виктора Сергеевича, в Петербурге отбывала, — заканчивает Зина обстоятельно, будто только путаница с ее наказанием и нанесла ей обиду, а вовсе не хворостина. — Только Васька в Петропавловской, а я в Литовском… Ань, ты суп будешь?

— Буду. Зин, ты, может, меня при случае стряпать научишь? А то чего я как барыня.

— Ешь уже, барыня, — смеется она. — Ты у нас, Аня, кормилица.

— Поилица и труженица вечная, — бормочет она себе под нос. — Виктор Степанович, вы чего?

Он вздрагивает и тоже торопливо убирает свою часть ярцевской милости.

— Может, и мой Васька горячего супа теперь поест, — говорит он тихо.

* * *

Утром в холле конторы многолюдно. Медников, привычно беспокойный, расхаживает туда-сюда, Прохоров пристроился на стульчике возле дежурной Семëна и читает газету. С десяток жандармов подпирают стены.

— А это с чего? — изумляется Анна, останавливаясь в дверях.

Голубев только здоровается и сразу направляется в мастерскую. Его тактика — держаться от сыщицких дел на расстоянии.

— Так Александра Дмитриевича с бумажкой от Зарубина ждем, — поясняет Прохоров. — А вы, Анна Владимировна, извольте полюбопытствовать.

Она берет из его рук газету.

'Вот так благотворительность!

Беглый каторжник — в роли наставника сирот!

Сенсация, в правдивости которой, увы, не приходится сомневаться. Речь идет о громком скандале в одном из странноприимных домов, коими кичится наша столичная благотворительность.

Как оказалось, в сиротском приюте при доме некоей г-жи Филимоновой в качестве учителя подвизался опасный преступник. Личность сия есть не кто иной, как беглый каторжник, осужденный за тяжкие преступления и находившийся в розыске. Но и это еще не всё! Тот же самый «педагог» уже однажды представал перед судом за нанесение тяжких ран своей ученице, молодой девице из благородного семейства.

Возникает вопроc, невольно срывающийся с уст каждого благонамеренного обывателя: каким же ветром занесло этого негодяя в святую обитель, призванную печься о малых сих? Кто дерзнул вверить ему неокрепшие души сирот, этих невинных птенцов, и без того обделенных судьбой? Где были глаза у попечителей, у самой г-жи Филимоновой наконец?..'

Анна изумленно поднимает глаза на Прохорова:

— Но как писаки узнали?

— От меня, вестимо, — с удовольствием произносит он.

— Это зачем?

— Ну посудите сами, — отвечает от неторопливо, — у нас таинственных, но очень высокопоставленных попечителей — воз и маленькая тележка. К чему нам ждать, пока они начнут давить на начальство и всячески мешать нам работать? Нет, Анна Владимировна, об этом деле нам следует звонить во все колокола, авось на шумихе и проскочим.

— А если преступники затаятся?

— А они уже затаились, — отмахивается он. — Мы Курицына взяли так грубо, что сразу понятно — шли прицельно за ним. Вот нам сейчас Александр Дмитриевич принесет разрешение на паспортную проверку всей богадельни, мы под это дело сверху донизу ее и перетрясем.

— Вот оно что, — она понимающе смотрит на шеренгу жандармов.