Моё бессонное лето - Яна Ланская

Женя с интересом заглядывает мне за плечо и смотрит на рисунок.

Меня будто на батуте подбрасывает вверх. Или даже на катапульте, как в Диво-острове.

Он пришёл. Он хвалит меня, снова называет музой и говорит, что любовался. Боже! Он не считает меня падшей. Значит, у меня есть шанс. Я ему сильно нравлюсь и просто из-за нетрезвых навязываний он от меня не откажется. Снова чувствую своих бабочек и тепло в душе. Радость будто снова возвращается в каждую клетку.

— Правда? Тебе нравится?

— Нравится, малыш. Я же говорил, что ты молодец. Единственное, тебе не кажется, что в этом нет искусства? Просто механика.

Больно шлёпаюсь о пружины, на которых только что подлетела. Он прав. Это не искусство. Я не дотягиваю до настоящего художника, я же ничего не создаю сама.

— А хочешь я тебя так напишу, как Давида? У тебя красивое фактурное лицо, скулы очерченные.

— Красивое лицо? — Усмехается.

— Очень. Как художница говорю.

— Хочешь сесть на него? — Нахально смотрит на меня и сужает свои серо-зелёные глаза.

Во рту так пересыхает, что даже горло дереть начинает. Зато трусы опять хоть выжимай. И как себя вести? После прошлой ночи мне стыдно показать ему своё желание. А если откажусь, подумает, что я фригидная задротина.

— Жень…

— Малыш, я знаю, я проебался ночью. Предлагаю загладить свою вину, — подходит к моей двери и запирает её. Стягивает с себя футболку и демонстрирует мне своё спортивное татуированное тело. Глаза разбегаются. Моему художественному взору интересны и идеальные пропорции с рельефными косыми мышцами и разноцветные рисунки. Его забивает явно очень крутой мастер. Мне бы тоже хотелось попробовать.

— Нет. Я сама виновата, не надо было столько пить.

— Бемби, — подходит ко мне вплотную, обхватывает меня за подбородок и поднимает моё лицо к себе, устанавливая зрительный контакт, — я вчера испугался своих чувств. Между нами такой пожар, я не захотел всё испортить. У нас должно быть всё правильно, понимаешь?

Какой же он невероятный.

— Понимаю.

— Позволишь сделать тебе приятно?

— Да…

Мы перемещаемся на мою кровать, Женя укладывает меня и начинает целовать ноги от щиколоток и выше.

Я закрываю себе рот ладонью, чтобы нас не услышали родители, и стараюсь не сильно ёрзать на ретро-кровати. Каждое наше движение создаёт скрипучий звук.

Его руки обжигают, поцелуи клеймят, и я совсем перестаю дышать, когда его губы мажут меня по внутренней стороне бедра.

— У тебя очень сексуальные ножки, малыш, — чувственно шепчет в кожу, — но не надо носить такие короткие платья. На пляже было лучше.

— Я же дома, — оправдываюсь перед ним, но он не отвечает.

Боюсь, что он уйдёт, но он продолжает к моему облегчению.

Я натянута, как струна, и еле справляюсь с эмоциональным накалом.

Я опять испытываю сильнейшую дрожь в сочетании с чрезмерным возбуждением и невероятным счастьем.

Его горячие пальцы подцепляют моё бельё и стаскивают их. Смущённо пытаюсь свести бёдра, но он решительно их разводит обратно.

Я не дышу, не шевелюсь, не издаю ни звука. Низ живота небывало тянет. Очень сильно, даже неприятно. Не понимаю, так должно быть или нет.

Может это от волнения?

Губы Жени замирают в сантиметрах от горящей плоти, и я чувствую, как его тело напрягается. Руки начинают сжимать мои бёдра жёстче.

Преодолеваю стыд и открываю глаза.

— Малыш, — смотрит на меня с растерянностью, — у тебя месячные.

Случайно лягаю его ногой и вскакиваю с кровати. Позорище какое! Мне ночью не хватило? Решила по полной. Какой ужас. Теперь точно всё.

— Прости! Прости!

— Бемби, всё нормально. Это естественно. Не переживай так, — говорит ласково, ложась на спину и обнимая мою подушку. Вдыхает её аромат.

— Я сейчас вернусь, — подбираю свои трусы и убегаю в ванную.

Вот и живот так болит, а я понять не могла. Как же мне теперь ему в глаза смотреть? Блин! Хуже ситуации и нарочно не придумаешь. Он теперь никогда меня не захочет.

Привожу себя в порядок и собираюсь вернуться. Лучше бы он обратно убежал в окно. Из отражения зеркала на меня смотрит бледная поганка. Это не я, это моя тень.

Ужас. Почему я такая невезучая?!

Возвращаюсь к себе в комнату и вижу, как у меня на рабочем столе сидит Оля, весело болтает ножками и заливисто хохочет.

Женя так и лежит у меня на кровати без футболки на радость мелкой, которая жадно на него пялится.

— Тата, как ты? — Заботливо спрашивает Женя.

— Спасибо. Нормально. Только живот сильно разболелся.

— Бедняжка, — злорадствует сестра.

— Тебе надо отдохнуть. Ложись. Поспи. Мы погнали. Не будем мешать.

Мы? В смысле?

Не успеваю я ответить, как Женя подхватив свою футболку выпрыгивает из окна и помогает вылезти моей Олюшке. И они смеясь убегают.

Застываю посреди комнаты и чувствую, как у меня по щекам начинают бежать солёные, разъедающие кожу слёзы.

11. Кому не скучно лицемерить

— Татуууууль, — вырывает меня из оцепенения мамин голос.

Смахиваю слёзы и оборачиваюсь.

— Да?

— Ты чего? Всё нормально?

— Да, — стараюсь придать голосу убедительности.

— Мы с папой поехали к бабушке с дедушкой. Будем поздно. Поужинаешь сама? Можешь заказать что-нибудь из «Токио-сити», если хочешь. Папа переведёт тебе.

— Хорошо.

— А Олюшка где?

— На залив пошла, — выдумываю первое, что приходит в голову.

— Хорошо. Как там Давид? — Мама проходит в комнату и с видом эксперта осматривает мой рисунок. — Закончи его. Утром проверю.

— Да, мам.

— Всё, мы уехали.

Выглядываю в окно и жду, когда машина скроется за воротами, держусь.

Как только слышу, что ворота закрылись и машина скрылась, эмоции берут верх. Кричу изо всех сил, надрывая связки. Бесит! Как же меня он бесит! Оля бесит! Предки бесят! И я сама себя бешу!

Хватаю дурацкие ромашки и начинаю колотить этим букетом по зеркалу.

— Дура! Дура! Дура! — Кричу своему отражению. — Мудак! Московский мудак! Ненавижу! Чтоб тебя на твоём вонючем кайте на северный полюс унесло! Кретин! И сучку малолетнюю пусть с собой прихватит!

Сердце заходится в бешеном ритме, от головок ромашек уже ничего не осталось. Удовлетворённая кидаю остатки букета на пол и ногой пихаю.

Падаю на колени и начинаю рыдать.

Обхватываю себя руками, лежу в позе эмбриона и всхлипываю. Я уже даже своего голоса не слышу, в ушах стоит какой-то гул. Понимаю, что он не стоит ни единой слезинки, а успокоиться не могу. Так жалко себя. Ну чего я так влюбилась? Что он единственный парень на земле, что