Мэри Роуз - Шарлотта Лин

— Что ты мне даришь?

— Штуку, которой у меня нет, хотя она так и скачет у меня под ребрами.

— Это чистейшей воды легкомыслие, мастер Флетчер.

— Правда?

Она укусила его за ухо.

— Если ты подаришь мне свое сердце, тебе придется беречь его. Иначе, если ты не принесешь его обратно, я буду очень сильно злиться.

— Очень сильно, Фенхель?

— Можешь не сомневаться. Так сильно, что ты, дурак, и представить себе не можешь.

Энтони поцеловал ее. Сначала нежно, в уголки рта, затем грубо — в губы.

— Я приведу его обратно, — хриплым голосом произнес он. — Что со мной может случиться?

— Кто знает? Если верить моей матери, на всем континенте скоро небо рухнет на землю. — Она попыталась передразнить плаксивый голос матери: «Весь мир сошел с ума. Этого Лютера науськал сатана, и за это Господь всех нас покарает».

— На себе подобных сатана не бросается, — ответил Энтони и поцеловал ее в шею. — Кроме того, этот Лютер бесчинствует не в Генуе. По крайней мере я бы ему не советовал.

— Почему же?

— Потому что я его застрелю, если он помешает мне.

Не до конца понимая, что она делает, девушка зажала ему рукой рот.

— Молчи, ради всего святого!

Он спокойно отнял ее руку ото рта и поцеловал кончики пальцев.

— Разве не долг доброго христианина — покончить с еретиком? Отец Бенедикт говорит, что кому-то придется взять это на себя, иначе мир погрузится в пучину хаоса.

— Мне все равно, что болтает твой вечный Бенедикт. Я не люблю, когда ты говоришь об убийстве.

На щеке у него дрогнул мускул, очарование рассеялось.

— Понимаю. С убийцей об убийствах не шутят.

Она вырвала у него руку, отвернулась.

— Ты не убийца, а глупый мальчишка, который заслуживает хорошей взбучки, если будет так говорить. Неужели после всех этих лет ты все еще думаешь, что мы с Сильвестром обвиняем тебя? Если ты действительно так считаешь, я ничем не могу тебе помочь. Думай что хочешь.

Ему потребовалось некоторое время, чтобы пересилить себя, затем он мягко толкнул ее локтем в бок. Вместо извинений он поцеловал ее, а она поцеловала его, поскольку голод решил, что они отдыхали достаточно долго. Как жить без губ Энтони, без плеч Энтони, без бедер Энтони, этих крепких и сильных мускулов, которые нельзя будет даже пощекотать, как жить с этим голодом? Без запаха Энтони, без голоса Энтони, без самоуверенного бесстыдства Энтони? Она рванула рубашку на его шее, укусила за плечо. Он вздрогнул, а у нее закружилась голова от страсти.

После она снова прислонилась к иве, а он положил голову ей на колени.

— Как ты собираешься там жить? Ты же не говоришь по- итальянски.

— Генуэзец говорит, латыни достаточно. Если это не так, мне будет только на руку. Тогда я, по крайней мере, не буду говорить глупости.

— Жаль, что я не говорю по-итальянски, — вырвалось у Фенеллы.

— Почему?

— Не знаю. Он звучит так красиво и непривычно. Похож на что-то, что мы придумывали в детстве, когда прятались за доком. Будто на его словах можно путешествовать, как на кораблях, — как мы мечтали.

Он взял ее руку, поцеловал ладонь и положил себе на грудь.

— Вы поэты, и ты, и Сильвестр. Если в моей дубовой голове останется пара слов на итальянском, я привезу их тебе, хорошо? — Его кожа под рубашкой была теплой и пульсировала.

— Сильвестр… Когда ты ему скажешь?

— Я хотел попросить об этом тебя.

— Ты не просто трус, Энтони Флетчер, ты самый жалкий трус во всей Англии.

— Ты и так это знаешь. — Его глаза искрились. — Сильвестр и без того страдает, как собака, тоскуя по своему ангелочку, сестре. Если он посмотрит на меня своим душераздирающим взглядом, мне что, сказать ему в лицо, что теперь уезжаю и я? На такое способно только чудовище.

— Ты и есть чудовище, любимый. Кроме того, ты оказался достаточно хладнокровен, чтобы сказать мне это в лицо.

— Ах, тебе… — произнес он и украдкой сорвал поцелуй с ее губ. — Ты привыкла к горестям.

Она ударила его по щеке, правда, недостаточно сильно, чтобы причинить боль. Но он все равно испугался. Нахмурил брови, коснулся ударенной щеки и сразу же схватился за волосы.

— А я-то думал, что нравлюсь тебе, Фенхель.

— Иногда, — вздохнула Фенелла, снова приняла поцелуй в качестве извинения и решительно, но очень нежно поцеловала его в ответ. — И о чем думало Небо, создавая тебя?

— Небо — ни о чем, сердце мое.

— Ты невыносим.

— Это тоже для тебя не внове. Скажи Сильвестру, что я напишу ему письмо, хорошо?

— Он порвет его на мелкие клочки, потому что не сможет сделать этого с тобой.

Энтони усмехнулся.

— Я не сомневаюсь. Но только после того, как прочтет его.