Стигма - Эрин Дум

Она находила в моих глазах оправдание каждого злобного выпада жизни против нее и в ответ изливала на меня гнев, заносчивая и пылкая.

– Ты воплощаешь в себе все, что я ненавижу в людях.

Она была подо мной, на диване, ощетинившаяся как гиена.

– Ты самый… ужасный человек на свете. Я тебя ненавижу!

Она в лифте, ее лицо всего в паре сантиметров от моей груди, запах шиповника сводит меня с ума.

– Я не могу испытывать ничего другого к эгоистичному трусу, которому нравится унижать других. К черствому, подлому существу, которое играет с людьми и которому нет дела даже до своей сестры!

А между тем она продолжала трогать это подлое существо, царапать его своим надтреснутым, отчаянным взглядом.

Моя кровь отторгала ее, как инородное тело. Я ненавидел ее. Эта бесстыжая девчонка засела во мне где-то между печенью и легкими.

Отвратительная мысль о том, что она будет жить рядом, разрывала меня на части с того момента, как я увидел ее в первый раз в коридоре с ключом в руке, и до того момента, как она проскользнула в мою квартиру.

Я всегда умел обманывать себя и других, и она не была исключением.

По крайней мере, пока я не увидел ее перед собой в «бархатный» вечер с волосами, собранными в пучок, в платье, которое заставило бы любого взывать к милосердию ангельских сил.

О мой бог!..

Ее лицо пылало гневом, и красный цвет ей очень шел. Само олицетворение трагедии. Она как будто завернулась в кипящий бунт своей души.

И я не мог не смотреть на нее, не любоваться прекрасными руинами ее сердца, ее проклятыми чувственными пухлыми губами.

Изгибы ее тела были восхитительны, ложбинка на высокой груди сводила с ума, а бедра… Господи, ее бедра, полные и такие мягкие на вид, что многократные толчки мужских бедер наверняка оставили бы на них синяки.

При взгляде на ее тело у любого идиота могла бы случиться остановка сердца. И то, как она ходила туда-сюда по залу, словно угрожая дать по зубам тем, кто пускает слюни, делало ее еще более дикой и сексапильной.

Вот бы попался мне снова тот урод с папье-маше, как бы я его отмутузил…

Казалось, что единственный способ избавиться от ярости, которую вливали в меня эти черные глаза, – пустить кровь из костяшек пальцев.

– Ты по мне соскучилась? – прошипел я, и улыбка моя была такой натянутой, что я чуть не сломал себе зуб.

Ее взгляд стрелял стрелами, как серпантином. Упрек казался сладострастным призывом.

– Соскучилась? По тебе? Ты сильно заблуждаешься…

Но ее глаза светились странной, неожиданной радостью. Из-за меня?

Ее запах разлился по моим венам, словно ядовитая эссенция.

Я наклонился прошептать ей на ухо что-то провокационное и, когда в ответ она вспыхнула яростью и ударила меня в грудь своим кулачком, не удержался и схватил ее за руку.

Я прижал ее к стене, чувствуя жажду, утолить которую могло только презрение. Это не чувство, а странная, судорожная одержимость, говорившая мне о другой женщине и в то же время разъедавшая все вокруг, как кислота, потому что я все портил с того самого дня, как появился на свет. Но эта маленькая девочка… она не похожа на Коралин.

Она уже была испорчена. Ржавая и изрезанная, с детским сердцем, часто проглядывающим в ее глазах. Великолепная в своих синяках и ссадинах, со своим враждебным взглядом, с обидой, которая всегда била мне прямо в самое чувствительное место. Она царапалась, прежде чем позволить себя погладить, и скорее умерла бы от голода, чем приняла бы чужую помощь.

– Тебе нравится, когда я говорю, что ненавижу тебя?

– Это не должно мне нравиться. Это должно войти мне в голову.

Она вздрогнула и посмотрела, дрожа под платьем, потому что действительно чего-то боялась, но не меня.

Я видел, как она нервно сглатывает слюну, подавляя свою враждебность, которая делала ее для меня неотразимой, свирепой и гордой, и, сам не понимая, что творю, прижал ее к себе.

– Ладно…

– Ладно?

– Я тебя…

– Я тебя…

А потом она, как будто на секунду сойдя с ума, наклонилась вперед, ее глаза сияли, с неподражаемой головокружительной интонацией она прошипела прямо мне в губы:

– Я тебя презираю.

Это уж слишком! Я набросился на нее и больше ни черта не понимал.

Ее рот взорвался, как в экстазе, раскрылся, как цветок, пропитанный ядом. Мне хотелось укусить ее, стереть ее и уничтожить, но вместо этого я ее поцеловал.

Я грубо впился в нее, и, повинуясь порыву, она обвила меня руками, вынужденная встать на цыпочки, и в полубреду я почувствовал, что она отвечает на мой поцелуй. У нее самые мягкие губы на свете, на вкус горячие и возбуждающие, они отнимали волю.

Потом она оттолкнула меня. Сделала то, что следовало бы сделать мне, ведь об этом, как только я ее увидел, кричал мой разум.

Я уставился на нее потемневшими глазами и подавил желание облизать губы. А она смотрела на меня так, словно я злой демон. Ее щеки горели, а губы были невыносимо пухлыми и красными.

Она заскользила вдоль стены и убежала.

Я оглох от ударов собственного сердца, пустота внутри сжималась и разжималась, разгоняя токсины по венам. И я снова увидел ее — наивное лицо, взгляд зеленых глаз и голос, который я больше никогда не хотел слышать: «Послушай, Андрас, ты никогда не задумывался, почему ураганам дают женские имена?»

Есть ураганы с женскими именами, и есть женщины, чьими именами называют ураганы.

Она лежала на полу, глаза под опущенными веками шептали о том, как сильно она устала. На ее бледном лице выступила испарина от лихорадки, свалившей ее с ног.

Я только что видел, как она преклонила колени перед своими демонами, простила их и прижала к себе. Я видел, как она сломалась от боли, невыносимой для девушки ее возраста, от боли, которую постороннему человеку в принципе трудно себе представить.

Но это не моя проблема. Застывшие слезы под ее веками не моя проблема. Чуть не слетевшая с ее губ боль не моя проблема. Ничего, что ее касалось, меня не должно волновать.

Но я почему-то не уходил, наблюдая за рукой, которая приглаживала ее волосы, единственной рукой, чью ласку она принимала.

Женщина с линялыми глазами уткнулась лицом ей в висок, прислонившись спиной к дивану. На ее лице отражалось странное страдальческое