Обманутое время - Нора Робертс

— Ты покажешь, где он находится?

— Нет. Я сама тебя отвезу.

— Ты и так много для меня сделала.

— Возможно, но ключи от своей машины я тебе не дам, а пешком, да еще по таким дорогам, ты вряд ли доберешься. — Либби вытерла руки уголком посудного полотенца.

Калеб нахмурился, пытаясь придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы она с ним не ездила.

— Хорнблауэр, почему ты не хочешь, чтобы я посмотрела твой самолет? Даже если ты его угнал, я все равно не догадаюсь.

— Я его не угонял, — возразил он так запальчиво, что Либби сразу ему поверила.

— Тогда ладно, я помогу тебе найти место крушения, как только дорога станет проходимой. А пока садись, я осмотрю твою рану.

Кэл осторожно ощупал повязку.

— Вроде все в порядке.

— Тебе больно. По глазам вижу!

Он покосился на нее. В ее взгляде он прочел сочувствие, тихое, доброе сочувствие, отчего сразу захотелось зарыться лицом в ее волосы и по всем признаться.

— Я осмотрю рану, дам тебе пару таблеток аспирина и, может, сделаю перевязку. Садись, Кэл. — Либби взяла у него полотенце и подвела к стулу. — Будь умницей.

Он сел, смерив ее изумленным и слегка раздраженным взглядом.

— Ты говоришь совсем как моя мама. Она в ответ похлопала его по щеке, а потом вынула из шкафчика чистые бинты и антисептик.

— Сиди смирно! — Она сняла повязку, осмотрела рану и нахмурилась. Кэл заерзал на стуле. — Сиди смирно! — повторила она негромко. Какая уродливая рана, глубокая, с неровными, рваными краями. Вокруг нее багровый кровоподтек. — Уже лучше. Заражения, кажется, нет. Но шрам останется.

Кэл дотронулся пальцами до раны и ужаснулся:

— Шрам?!

«Значит, он все-таки тщеславен», — подумала Либби, и на душе у нее отчего-то стало теплее.

— Не волнуйся, сейчас шрамы в моде. Мне было бы спокойнее, если бы тебя зашили, но боюсь, что моей ученой степени в рукоделии недостаточно для такой важной операции.

— Твоей… чего?

— Шучу. Потерпи, сейчас немножко пощиплет.

Когда она принялась прижигать края раны, он, не удержавшись, громко выругался и, не давая ей закончить работу, схватил ее за руку.

— Пощиплет? Немножко?!

— Крепись, Хорнблауэр! Подумай о чем-нибудь другом.

Кэл стиснул зубы и сосредоточился на ее лице. Жгло так, что он зашипел. Глаза Либби светились состраданием, но руки действовали решительно. Она уверенно промыла рану, нанесла мазь и перевязала ему голову.

Через окно проникал бледный утренний свет. Кэл глядел на нее и не мог наглядеться. А она в самом деле настоящая красавица! Хотя совсем не пользуется косметикой… да и пластические операции явно не делала. С таким лицом — волевым, решительным и вместе с тем женственным — она появилась на свет. Ему снова захотелось погладить ее по щеке. Он вспомнил, что кожа у нее мягкая, как у младенца. И как она легко краснеет и бледнеет! Все чувства моментально отражаются у нее на лице.

Может быть, очень может быть, она для своего времени обычная женщина, сказал себе Кэл. Но для него она неповторима и невыносимо желанна. Вот почему ему сейчас так больно… Он приказал себе расслабиться. Вот почему он никого в жизни так не хотел, как хочет ее.

Кэл нахмурился. Либби — уроженка двадцатого века. Сейчас она настоящая, реальная. А он кто? Иллюзия, мираж. В двадцатом веке он еще не родился, и все же он никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас.

— Ты часто этим занимаешься? — спросил он вслух.

Огорченная тем, что невольно причинила ему боль, Либби отозвалась рассеянно:

— Чем «этим»?

— Спасаешь людей.

Уголки губ у нее дрогнули, и Кэл снова напрягся. Как хочется ощутить их прикосновение!

— Ты у меня первый.

— Вот и хорошо.

— Все, готово.

— Ты забыла поцеловать, чтобы все поскорее прошло! — Когда он был маленький, так делала мама; наверное, так делают все матери во все времена. Либби тихо засмеялась, и сердце у него словно ухнуло в пропасть.

— Вот тебе — за то, что был таким смелым. — Она наклонилась и прижалась губами к месту над повязкой.

— Все равно болит. — Он взял ее за руку, не дав отойти. — Может, еще разок?

— Пойду принесу аспирин. — Ее рука обмякла. Она могла бы отступить, когда он встал, но что-то в его глазах подсказало ей, что делать этого не стоит. — Калеб…

— Со мной ты волнуешься… — Он провел пальцем по ее ладони. — Это очень возбуждает.

— Я не пытаюсь тебя возбуждать.

— А тебе и пытаться не надо. — Кэл снова удивился. Как она взволнована! Взволнована, но не испугана. Если бы он почувствовал, что она его боится, он бы сразу остановился. Он поднес ее руку к губам и перевернул ладонью вверх. — У тебя замечательные руки, Либби. Мягкие, нежные. — В глазах у нее отражались смешанные чувства: смущение, замешательство, желание. Обрадованный последним, он притянул ее к себе.

— Остановись. — Либби испугалась, так неубедительно прозвучал ее голос. — Я же тебе сказала, я… — Он прижался губами к ее виску, и колени у нее сделались ватными. — Я не собираюсь ложиться с тобой в постель.

Что- то тихо шепча, словно утешая ее, он провел рукой вдоль ее позвоночника, прижал к себе и вдруг удивился возникшему чувству — оказывается, ему давно хочется именно этого! Ее голова оказалась у него на плече, как будто они приготовились танцевать. Жаль, что сейчас нет музыки — они бы станцевали медленный танец… Кэл улыбнулся. Ни одна его подруга не любила танцев. Правда, ему и самому не очень-то прежде хотелось танцевать.

— Расслабься, — прошептал он, гладя ее затылок. — Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я всего лишь хочу тебя поцеловать.

От страха Либби словно одеревенела.

— Нет, я не…

Он охватил пальцами ее затылок. Позже, когда к Либби вернулась способность соображать, она уверяла себя: наверное, он нечаянно сдавил какой-нибудь нерв, какую-нибудь тайную точку. Ее захлестнуло невыразимое удовольствие, и голова покорно откинулась назад. С жадностью, удивившей его самого, он прильнул к ее губам.

Либби стояла, не сопротивляясь и не вырываясь. Ни страха, ни гнева она не чувствовала. Она была как провод под напряжением. Ей смутно припомнилось, как когда-то она дотронулась до оголенного провода и ее сильно ударило током.

Он целовал ее нежно, поддразнивая, щекоча, приятно возбуждая и мучая. Потом слегка, как бы играя, куснул, и его ласки сделались более настойчивыми, вызывающими. Особенно возбуждал контраст теплых, мягких губ и жесткой трехдневной щетины; он быстро потерся щекой о ее щеку и тут же лизнул ее кончиком языка.