Волны, в которых мы утонули - Бриттани Ш. Черри

Мэгги

15 мая 2016 года – восемнадцать лет

Мама и папа больше не танцевали.

За последние десять лет между ними изменилось многое. Но эта перемена была самой печальной. Они по-прежнему обнимались по утрам, и папа всегда целовал маму в лоб перед тем, как пойти на работу в университет. Выходя из дома, он всегда говорил: «Я люблю…», а мама всегда заканчивала: «…тебя».

Они все еще любили друг друга, но больше не танцевали.

По вечерам мама разговаривала по телефону со своими лучшими подругами по колледжу, обсуждая меня или разных психотерапевтов, читала статьи в Интернете или оплачивала счета. Папа сидел в гостиной. Он либо проверял работы студентов старших курсов, либо смотрел «Теорию Большого взрыва»^[7].

Раньше папа пытался включить песню, под которую они танцевали на свадьбе, но обычно мама была слишком уставшей, чтобы танцевать с ним.

– Потанцуй со мной? – спрашивал он.

– Не сегодня. У меня болит голова, Эрик, – отвечала она.

Она не знала об этом, но я видела, что папа всегда хмурился, когда она уходила.

– Я люблю… – говорил он, глядя ей в спину.

– …тебя, – по привычке бормотала она.

Она поднимала глаза в сторону лестницы, видела меня и хмурилась. Глядя на меня, она всегда хмурилась, как будто я была трещиной на семейном портрете.

– Иди спать, Мэгги Мэй. Завтра рано вставать на учебу.

Иногда она стояла и смотрела на меня, словно ждала, что я скажу ей что-то в ответ. А потом, когда я молчала, она вздыхала и уходила, еще более уставшая, чем минуту назад.

Тяжело было осознавать, как сильно я ее изматывала.

Было еще тяжелее сознавать, как сильно я сама себя измотала.

– Все хорошо, дочка? – спросил папа, заглядывая ко мне в спальню.

Я улыбнулась.

– Хорошо, хорошо. – Он потер рукой седеющую бороду. – Время шуток?

Мой отец был ботаником в хорошем смысле этого слова. Он был профессором английского языка в Университете Харпер-Лейн и знал о литературе больше других. Но настоящий его талант заключался в том, что он знал самые ужасные шутки на всем белом свете. Каждый вечер он рассказывал мне что-то ужасное.

– Что можно найти на кухне у Чарльза Диккенса? – Он похлопал себя по ногам, изображая барабанную дробь, и закричал: – «Лучшее из тимьяна, худшее из тимьяна»^[8]!

Я закатила глаза, хотя это была самая смешная шутка, которую я когда-либо слышала.

Он подошел ко мне и поцеловал меня в лоб.

– Спокойной ночи, Мэгги. Земля вертится, потому что твое сердце бьется.

Каждую ночь, лежа в постели, я слушала, как Кельвин играет у себя в комнате. Он всегда засиживался допоздна. Он либо слушал музыку, либо делал уроки, либо проводил время со своей девушкой Стейси. Я всегда знала, когда она была у нас, потому что она хихикала, как безумно влюбленная девчонка. Они встречались уже так долго, что даже носили кольца обещания, которые связывали их навеки.

Около одиннадцати вечера я просыпалась и слышала, как Шерил на цыпочках выскальзывает из дома, к своему парню Джордану. Джордан был классическим плохим парнем, о которых я читала во многих книгах. Шерил было лучше всего без него, но я не могла сказать ей об этом. Даже если бы и могла, она не стала бы меня слушать.

За последние годы каждый из членов моей семьи нашел определенный способ обращения со мной и моим молчанием. Кельвин стал одним из моих лучших друзей. Они с Бруксом проводили со мной много времени. Мы играли в видеоигры, смотрели фильмы, которые нам нельзя было смотреть, и раньше всех находили лучшую музыку на свете.

Мама закрылась от меня, когда поняла, что я больше не буду говорить. Она уволилась с работы, чтобы обучать меня на дому, но в основном говорила со мной только о том, что было связано с учебой. По правде говоря, мне казалось, она винила себя в том, что со мной произошло. Ей было сложно видеть меня каждый день, и поэтому она возвела между нами стену. Она не знала, о чем со мной говорить, поэтому через некоторое время ей стало очень тяжело общаться без слов. Иногда, когда я заходила в комнату, она выходила из нее. Но я ее не винила. Увидев меня, она вспоминала, как много лет назад не заметила, что я выскользнула из дома, чтобы встретиться с Бруксом. И ей было больно смотреть на меня.

Папа вел себя так же, как и всегда. Пожалуй, он был даже еще нелепее и нежнее, чем раньше. Я была благодарна ему за это. Я всегда могла рассчитывать на него. Казалось, он и мысли не допускал, будто со мной что-то было не так. Он считал, что со мной все в полном порядке.

Шерил, напротив, меня ненавидела. Возможно, ненавидела – слишком сильно сказано, но мне в голову приходило только это слово. Впрочем, ей действительно было за что меня не любить. Все время из-за моих проблем она оставалась на втором плане. Из-за меня мы не могли ездить куда-то всей семьей, из-за моего домашнего лечения приходилось пропускать шоу талантов. Кроме того, денег на нее не тратили, потому что мои родители вкладывали их в меня. И, поскольку мама не могла смотреть на меня, она всегда смотрела на Шерил, срываясь на нее по всяким пустякам и обвиняя ее во всем. Неудивительно, что, когда Шерил стала подростком, она начала бунтовать против всего мира. Самой бунтарской ее выходкой был Джордан. Он был ее самой большой ошибкой.